Мисс Гринмантл всегда отличалась некоторой деликатностью. Мы имеем в виду не деликатность чувств – ею она безусловно обладала, как и пристало молодой даме, – но деликатное здоровье. Она не была сильной и крепкой, как наша приятельница Полли Пепперкорн. Когда мы говорим, что Эмили была наделена этой чертой, мы хотим намекнуть, что порой она, возможно, пользовалась этим в своих интересах. Не то чтобы она была болезненной – просто немного деликатной. Ее это, скорее, устраивало, позволяя избегать чрезмерных усилий. Полли, не обладавшая деликатным здоровьем, постоянно крутилась по дому. Когда молодая особа крутится по дому, это значит, что она с готовностью и охотой исполняет любые семейные обязанности. От деятельной молодой особы постоянно что-то требуется: принести отцу домашние туфли, матери – наперсток, кухарке – ингредиенты для соуса. Полли постоянно крутилась по дому, но Эмили обладала деликатным здоровьем и не делала это. Поэтому, когда однажды утром она не встала с постели и пожаловалась на головную боль, послали за доктором.

– Она ведь не отличается крепким здоровьем, – сказал доктор ее отцу. – Мисс Эмили всегда была очень деликатная.

– Надеюсь, с ней ничего серьезно, – сказал мистер Гринмантл.

– Меня смущает нечто в самих ее умонастроениях, – заметил доктор, который, вероятно, слышал о надеждах Филипа Хьюза и сочувствовал им. – Ей необходим полный покой. Я не стану прописывать много лекарств, но поручу Микситу сделать для нее немного микстуры. Что же касается диеты, ей можно есть почти все, что пожелает. У нее всегда был плохой аппетит.

И доктор ушел.

Пусть читатель не думает, будто Эмили намеревалась обмануть отца притворным нездоровьем. Нет, ее ужаснула бы сама мысль о подобной хитрости. Но когда отец сказал, что надолго увезет ее за границу, а любимый останется здесь, у нее возникло естественное чувство, что лучше всего лечь в постель и тем на время избежать всяких жизненных трудностей.

– Мне очень печально было услышать, что Эмили так тяжело больна, – сказал доктор Фриборн, зайдя к банкиру во второй половине того же дня.

– Я не думаю, что болезнь тяжелая, доктор Фриборн.

– Надеюсь, что не тяжелая, но я видел Миллера, и тот качал головой. Миллер никогда не качает головой без серьезного повода.

Вечером мистер Гринмантл получил записку от миссис Фриборн:

«Меня чрезвычайно огорчили известия о дорогой Эмили. Бедная девочка такая деликатная! Умоляю, позаботьтесь о ней. Миллер должен посещать ее дважды в день. Перемены в болезни порой случаются очень быстро. Если вы сочтете, что ей будет лучше у нас, мы с удовольствием ее примем. В таких случаях бывает весьма полезен женский уход».

– Конечно, я беспокоюсь, – сказал на следующее утро банкиру мистер Филип Хьюз. – Надеюсь, вы меня извините, если я позволю себе осведомиться о здоровье мисс Гринмантл.

– Мне очень жаль, что мисс Гринмантл так сильно занемогла, – сказал мистер Пепперкорн, встретив банкира на улице.

– У меня есть причины полагать, что с ней ничего страшного, – ответил мистер Гринмантл, гневно сверкнув глазами: с какой стати мистер Пепперкорн так печется о здоровье его дочери?

– Мне сказали, что доктор Миллер серьезно обеспокоен.

Затем в дверь дома постучала Полли – узнать о здоровье мисс Гринмантл.

Мистер Гринмантл написал миссис Фриборн, поблагодарил ее за участие и выразил надежду, что Эмили не придется перевозить из ее собственного дома. Также он поблагодарил всех остальных соседей за их настойчивые расспросы – чувствуя при этом, что против него составили нечто вроде заговора. Он не то чтобы считал свою дочь виновной, но на вопрос Филипа Хьюза отвечал так, будто видит в нем подстрекателя. Когда на третий день дочь не встала и доктор Миллер прописал более сильное лекарство, мистер Гринмантл почти сознался себе, что побежден. Он отправился прогуляться и обдумать свое положение. Воистину, оно было незавидным. Деньги – его деньги, дочь – его дочь, а молодой человек – его служащий. По всем законам мировой справедливости он имеет над ними полную власть. Однако, как выяснилось, власть эта ничего не значит. Что делать отцу, когда юная дама ложится в постель и отказывается вставать? И на что мягкосердечному отцу деньги, когда все соседи сговорились против него?

– Мисс Гринмантл своего добьется, – сказала Полли отцу в один из этих дней. Шла уже вторая неделя декабря, и земля затвердела от инея. – Доктор Фриборн все-таки окажется прав. Он вообще редко ошибается. Он объявил, что Эмили вручат Филипу Хьюзу в качестве рождественского подарка от банка.

– Не верю ни на грош, – сказал мистер Пепперкорн.

– И все равно так будет. Я знала, что когда она сляжет, то ее отец не выстоит. Чего только деликатные барышни не могут добиться таким способом! Хотела бы я быть деликатной!

– Вот еще! Очень нехорошо желать себе хворей. Что бы я делал, если бы ты вынудила меня тратиться на врача?

– Платил бы, как платит мистер Гринмантл. Ты не отдавал за меня доктору и полкроны уж не помню с каких пор ³.

– А теперь ты хочешь заболеть.

– Я не считаю, что у тебя должны быть все преимущества. Чем мне тебя напугать, чтобы ты разрешил мне выйти за любимого? Думаешь, я страдаю меньше, чем Эмили Гринмантл? Он сейчас в пивоварне. Пойди и скажи ему, что на все согласен.

Мистер Пепперкорн обернулся и глянул на нее:

– Нет, ни за что!

– Тогда я лягу в постель, – объявила Полли, – и завтра пошлю за доктором Миллером. Я не понимаю, чем я хуже других девушек. Но нет, батюшка, я не буду тебя огорчать, не буду вводить тебя в расходы и на шиллинг, насколько это в моих силах, и не перестану во всем тебе угождать. Я не притворюсь больной даже ради Джека Холликомба.

– Да я бы в два счета тебя раскусил.

– Ни за что на свете я не стала бы бороться иначе, как честным способом. Но, батюшка…

– Что ты от меня хочешь?

– У меня сердце из-за него разрывается. Пусть я румяная и круглая и все такое, я страдаю ничуть не меньше Эмили Гринмантл. Когда я сказала ему ждать, быть может, годы, я понимала, что говорю неразумно. Когда молодому человеку нужна жена, она ему нужна. Он готов зажить семьей и не ждет, что девушка велит ему оставаться холостым еще лет пять.

– Не твое дело говорить ему такое.

– Когда он ко мне сватается, то это мое дело. Батюшка!

– Что?!

– Это правда. Я не знаю, так ли должно быть, но это правда: я очень тебя люблю.

– По тебе этого не видно.

– А по-моему, видно, ведь я слушаюсь тебя во всем. Но его я люблю больше.

– Что он для тебя сделал?

– Ничего – гораздо меньше, чем я сделала для него. И все равно я люблю его больше всех. Такова человеческая природа. Я не говорю ему этого каждый день. Только один раз я сказала ему, что люблю его больше всех на свете – пусть верит мне, если хочет. Он поверил, и я не буду повторять своих слов, пока ты не скажешь ему, когда я смогу стать его женой.

– Ему придется взять тебя без гроша.

– Может быть, но я думаю, ему стоит немного подождать, покуда он не поймет, как ты намерен поступить. Как ты намерен поступить, батюшка? Мы не ждем всего сразу.

– У него нет образования, какое надоть джентльмену.

– А у тебя есть?

– Нет, но я не пытаюсь охмурить богатую молодую особу. Я заработал деньги, мне и решать, за какого зятя выйдет моя дочь.

– Нет, никогда!

– Тогда пусть берет тебя без гроша, а я растранжирю мои деньги, как пожелаю. Если вы поженитесь завтра, на что ты думаешь жить?

– На сорок шиллингов в неделю. Я уже все сосчитала.

– А потом дети пойдут. Один за другим, год за годом.

– Будем жить, как другие живут. Ручаюсь, мои дети не будут голодать – мои и Джека. Я буду работать на них не покладая рук. Но будешь ли ты транжирить свои деньги или спускать их в кабаке, только чтобы помучить свое дитя? Тебе придется прежде изменить свою натуру. Ты говоришь о себе, будто ты тверд, как сталь. Никакой стали в тебе нет, а есть кое-что получше. Ты из тех, батюшка, кто чувствует сердцем.

– А ты из тех, кто треплет языком. – И мистер Пепперкорн вышел из дома, хлопнув дверью.

Он видел в окно, как Джек Холликомб вошел в пивоварню, и теперь медленно отправился вслед за молодым человеком. Очень медленно он дошел до входа на двор пивоварни и здесь остановился обдумать положение вещей.

«Да чтоб ему пусто было! – думал мистер Пепперкорн. – И чем таким он заслужил, чтобы ему все само в руки валилось? Мне ничего в руки не валилось, все пришлось зарабатывать тяжелым трудом. Моя жена сама стряпала обеды, и у нее только была девчонка убирать постели. Будь он джентльменом, тут был бы какой-то резон. Джентльмен ждет, что ему все поднесут на блюдечке, а он собирается получить мои деньги только потому, что лицом вышел. И Полли говорит, я ничего поделать не смогу, потому что у меня доброе сердце. Я ей покажу мое доброе сердце! Если он хочет жену, пусть содержит ее сам».

Однако хотя мистер Пепперкорн бормотал это все себе под нос, он прекрасно сознавал, что бой проигран. Он вышел на улицу с тем, чтобы сообщить Джеку Холликомбу, что тот может войти в дом и условиться с Полли о дне свадьбы. И, ворча, мистер Пепперкорн в то же время воображал, как обрадуется, вновь увидев Полли в прежних нарядных платьях.

– Мистер Холликомб, вы здесь?

– Да, мистер Пепперкорн, я здесь.

– Так я и вижу своими глазами. Не знаю, чего ты сюда так зачастил. Попусту тратишь время своих хозяев, я бы сказал.

– Я пришел к молодому человеку господ Гриста и Гриндала.

– Вот не верю, что ты пришел к молодому человеку.

– Ну точно не к девушке, потому что я не был у вас дома, мистер Пепперкорн.

– А что проку заходить ко мне домой? Там нет девушки, до которой тебе может быть дело. – Тут мистер Пепперкорн огляделся и увидел, что в пределах слышимости есть и другие люди, которым их разговор может показаться любопытным. – Ладно уж, заходи, я кое-что тебе скажу.

Он провел гостя в собственную маленькую гостиную и закрыл дверь.

– Так вот, мистер Холликомб, я имею кое-что вам сказать.

– Говорите, мистер Пепперкорн.

– Имею сказать, что дочка моя – самая большая дура, какую знал мир.

– Удивительно, – ответил Джек, – насколько разные мнения об одном предмете имеют разные люди.

– Да уж. Тебе, может, все и по душе, а я так скажу, что она дура. И чего она такого в твоей физиономии нашла, что хочет отдать тебе все мои деньги?

– Она не сможет этого сделать без вашего желания.

– И не сделает. Если хочешь ее получить, бери.

– Мистер Пепперкорн, вы сделали меня самым счастливым человеком на земле!

– Я не сделал тебя самым богатым – и ты делаешь себя одним из самых бедных. Жениться при жаловании сорок шиллингов в неделю! Я, правда, и сам так поступил: у меня было жалованье в тридцать пять шиллингов и не было дурака-тестя, который бы мне помогал. Я не могу смотреть, как у нее разрывается сердце, так что иди и скажи ей. Только передай, чтобы надела приличное платье до того, как я приду к чаю. С тех самых пор, как все началось, эта чертовка ходила в одном и том же платье, купленном три года назад. Думала, я его не узнал.

Так что мистер Пепперкорн сдался, и Полли предстояло на Рождество красоваться в атласе и шелке.

– Ну, а теперь поцелуй меня, – сказал Джек, закончив рассказ.

– Не знаю, верить ли тебе на слово, – ответила Полли, отворачиваясь от него.

– Да как же! Он сам меня к тебе отправил и велел, чтобы ты переоделась и наливала ему чай в правильном платье!

– Не может быть.

– Правда.

– Тогда, Джек, я тебя поцелую. Слова про платье точно были от него. Джек, ну разве ты не счастливейший молодой человек в Пламплингтоне?

– А как насчет счастливейшей девушки? – спросил Джек.

– Ну, я не прочь в этом сознаться. Да, я самая счастливая девушка на свете, но только потому, что рада за тебя. Я могла бы и подождать, но у мужчин все иначе. Он сказал, Джек, сколько намерен тебе дать?

– Он поклялся, что не даст нам и пенни.

– Вздор какой. Я не позволю тебе жениться на мне, пока это не устроится. И не надену до тех пор шелковое платье.

– Обязательно надо надеть. Если не наденешь, он наверняка передумает. Я бы не стал так рисковать.

– И ты позволил бы ему оставить тебя нищим. Мой муж не должен ни от кого зависеть – даже от моего отца. Я останусь в прежнем платье, пока вы обо всем не столкуетесь.

– Я бы на твоем месте его не злил, – осторожно сказал Джек.

– Батюшку надо иногда злить ради его же блага. Платье висит на втором этаже, и я люблю красивые наряды не меньше других девушек. Ладно, надену его сегодня вечером, потому что батюшка вроде как что-то пообещал, но дальше его носить не буду, пока не добьюсь от батюшки денег для тебя. Когда я выйду замуж, платья мне должен будет покупать муж, а не отец.

– Я думаю, ты сама будешь их покупать.

– Нет. Так в этой части Англии не принято. Либо ты, либо он должен будет за них платить, и я не хочу, чтобы это делал батюшка, по крайней мере всякий раз. Придется мне продолжать, как начала. Пусть скажет мне, что намерен для нас сделать, и тогда мы поймем, как будем жить. Я ничуть не боюсь тебя и твоих сорока шиллингов.

– Девочка моя! – Джек попытался ее обнять, но Полли не далась.

– Нечего меня обнимать, когда мы говорим о делах. Я так понимаю, теперь мы можем пожениться, как только я пожелаю. В этом батюшка уступил, и я не хочу тебя томить.

– Еще бы! Подумай, сколько мне уже пришлось вытерпеть!

– Ты бы знал, какую картинку отец мне только что нарисовал, расписывая, как мы будем жить на сорок шиллингов в неделю!

– Что он сказал, Полли?

– Неважно, что он сказал. Черствый хлеб – это еще лучшее, что нас ждало бы. Я готова есть черствый хлеб, но чтобы у нас было что-нибудь другое, надо обо всем условиться. У тебя должны быть свои деньги.

– Вряд ли он на это пойдет.

– Тогда нам придется жить на твои сорок шиллингов. Я не хочу, чтобы он давал тебе пять фунтов от случая к случаю и тебе приходилось их просить. И я у него тоже не буду выпрашивать по пять фунтов. Одно дело, когда я прошу сейчас. И надо отдать ему должное: не было случая, когда я попросила бы у него соверен, и он не дал бы мне два[81]. Он очень щедрый.

– А сейчас?

– Но он любит, чтобы был случай расщедриться. Я не хочу жить в надежде на чью-нибудь щедрость – только на щедрость моего мужа. Если батюшка захочет подарить нам что-нибудь сверх того, я не против. Но деньги, на которые мы будем жить: на уголь, мясо и все такое, – должны быть твои собственные. Сегодня я надену то платье, потому что не хочу огорчать батюшку. Но он должен все понять еще до того, как уйдет в постель. И ты тоже должен понять, Джек. Если мы хотим идти дальше, с этого надо начать!

Впрочем, разговор закончился приглашением Джеку остаться в Пламплингтоне и поужинать с ними. Он прекрасно знал дорогу, так что в Барчестер мог вернуться и в темноте.

«Думаю, для начала надо будет выделить им двести фунтов в год, – сказал себе мистер Пепперкорн, сидя у себя в гостиной. – Но я буду давать им деньги из своих рук. Не хочу чересчур доверять этому малому».

Впрочем, ему пришлось изменить свое решение еще до сна. За ужином он был довольно сердечен с Джеком и настоял, чтобы они выпили по стакану горячего разбавленного бренди – обмыли перемену в наряде Полли. Но как только Джек ушел, Полли изложила свои взгляды и, сидя у отца на коленях, говорила так убедительно, что он был принужден уступить.

– Я поговорю с мистером Скрибблом, как это все правильно сладить.

Мистер Скриббл был пламплингтонский поверенный.

– Двести фунтов в год, и чтобы они были собственные деньги Джека – навсегда. Я не выйду за него с меньшей суммой, я не хочу жить по твоей указке.

– Уж если я обещал, так обещал, – ответил мистер Пепперкорн.

И Полли ушла, еще раз поцеловав его на прощанье.

Примерно через две недели после описанного разговора мистер Гринмантл пришел в дом ректора и выразил желание увидеть доктора Фриборна. С тех пор как заболела Эмили, дома Гринмантлов и Фриборнов почти не обменивались знаками дружбы. Но теперь мистер Гринмантл был в прихожей, а еще через пять минут лакей провел его в кабинет доктора Фриборна.

– Очень рад вас видеть, Гринмантл. Как Эмили?

Возможно, мистер Гринмантл тоже был очень рад видеть доктора, но на лице его это никак не отразилось.

– Надеюсь, ей немного получше. Сегодня она уже на ногах.

– Счастлив слышать, – ответил доктор.

– Да. Вчера она встала, а сегодня вроде бы уже вполне выздоровела.

– Отрадно слышать. Берегите ее и не позволяйте ей чересчур полагаться на собственные силы. Миллер сказал, она была очень слаба.

– Да, Миллер мне все это сказал, – ответил отец, – но я не вполне уверен, что Миллер понимал причины.

– Вы хотите сказать, он не знал все тонкости – касательно Филипа Хьюза, – эти слова доктор произнес с улыбкой, однако мистер Гринмантл заерзал, как будто внутри него ворочают кочергой. – Я полагаю, болезнь Эмили была некоторым образом связана с Филипом Хьюзом.

– Вообще-то… – начал мистер Гринмантл.

– Что вообще-то? – спросил доктор, однако по лицу мистера Гринмантла было видно, что для продолжения фразы ему потребуются очень большие усилия.

– Слышали, что сделал старый Пепперкорн? Отписал дочери двести пятьдесят фунтов годовых и пришел ко мне спросить, смогу ли я обвенчать их в Рождество. Придумал тоже! Да если они будут жениться с оглашением, то времени уже нет[82].

– Не понимаю, почему им не жениться с оглашением, – сказал мистер Гринмантл, которому, среди собственных неприятностей, было крайне досадно, что мистера Пепперкорна равняют с ним, а Полли Пепперкорн – с Эмили.

– Я как раз не против. По мне так пусть все женятся с оглашением. Чем это мешает? Впрочем, Полли зашла ко мне позавчера и сказала, что ее отец сам не понимает, что говорит.

– Верно, она, как они все, рассчитывает на особое разрешение, – заметил мистер Гринмантл.

– Девушки думают в основном о своих нарядах. Полли вовсе не против оглашения, но она говорит, что не успеет с платьем. Когда молодая дама говорит о своем платье, мужчина вынужден уступить. Полли сказала, что февраль – прекрасный месяц для свадьбы.

Мистер Гринмантл вновь почувствовал раздражение и выразил его, сведя брови, а его шея и плечи сделались еще жестче. Ему ничего не оставалось, кроме как во всем сознаться. Болезнь Эмили сломила его решимость, и он тоже сдался. Когда она третий день кряду отказалась даже смотреть на куриный бульон, отцовское сердце дрогнуло. Характер мистера Гринмантла нельзя описать, не пояснив, что жесткость его заключалась более в плечах и шее, нежели в органе, производящем чувства. В действительности отец Эмили очень походил на мистера Пепперкорна, хоть и пришел бы в ярость, если бы ему это сказали. Оставшись один на один со своим поражением – которое настигло его, когда бульон третий раз вернулся на первый этаж нетронутым, – он поначалу являл собой крайне неприглядное зрелище. Однако он постепенно начал подыскивать для мистера Хьюза оправдания и в конце концов убедил себя, что тот – достойный молодой человек, которого ждет большое будущее, а вдобавок замужняя дочь и ее супруг будут жить с ним в одном доме – что может быть лучше?

Он тут же вызвал к себе Филипа и объяснил ему, что тот, безусловно, поступил очень дурно, войдя в гостиную без разрешения:

– В таких вопросах существует этикет, который вы, несомненно, усвоите, когда станете старше.

Филип про себя подумал, что этот этикет утратит значение, как только он женится на Эмили, но разумно оставил эти соображения при себе и попросил мистера Гринмантла простить его за допущенный промах.

– Впрочем, моя дочь сообщила мне, – продолжил мистер Гринмантл, – что ее чувства по-прежнему безраздельно принадлежат вам.

На это Филип мог только поклониться.

– Я готов взять назад свои возражения, которые высказывал лишь столько, сколько считал необходимым для счастья моей дочери. Не надо слов, – продолжил мистер Гринмантл, заметив, что Филип собирается заговорить, – но когда я приду к окончательному решению касательно наилучшего устройства денежных вопросов, я приглашу вас снова. В настоящее время вы можете посетить гостиную, когда сочтете удобным, и засвидетельствовать свое почтение мисс Гринмантл.

Скоро договорились, что свадьба состоится в феврале. А теперь мистеру Гринмантлу сообщают, что Полли Пепперкорн и мистер Холликомб должны пожениться в том же месяце!

После долгих раздумий мистер Гринмантл решил самолично известить доктора Фриборна, что сдался, и с этим намерением нанес ему визит, дабы, сообщив правду, немного сгладить позор поражения и оставить врагу меньше поводов для торжества. Причин для постоянной ссоры с доктором не оставалось. Про отъезд для длительного проживания за границей можно было больше не вспоминать. «Думаю, я загляну к доктору и скажу ему об изменении в наших планах», – так он сказал Эмили, а Эмили поблагодарила его, поцеловала и снова назвала «дорогим-дорогим папенькой». Он много выстрадал за время своего ожесточения и теперь получал награду за то, что наконец смягчился. Ибо не следует думать, что когда человек глотает кочергу, плохо приходится только окружающим. Это мучительно и для него: он не может свободно дышать, пока внутри кочерга.

– Значит, и Эмили тоже выйдет за любимого. Я очень рад слышать. Поверьте мне, она сделала хороший выбор. Филип Хьюз – замечательный молодой человек. И значит, у нас все-таки будет двойная свадьба.

Тут кочерга вновь стала очень заметна.

– Моя жена, конечно, немедленно пойдет ее поздравить, и я тоже, как только узнаю, что она готова принимать посетителей в гостиной. Конечно, я могу поздравить Филипа…

– Да, можете, – очень сухо ответил мистер Гринмантл.

– …и весь город узнает об этом еще до того, как отправится ко сну. Так правильнее. В таких вопросах не должно быть тайны. До свидания, мистер Гринмантл, поздравляю вас от всего сердца.