В следующие две недели жизнь в Пламплингтоне шла без изменений – то есть без всяких изменений к лучшему. Сказать по правде, дурное расположение мистера Гринмантла и мистера Пепперкорна усилилось настолько, что добавило общей мрачности дождливому и пасмурному ноябрю. Месяц этот близился к концу, и доктор Фриборн испытывал некоторое беспокойство, поскольку намеченное им к Рождеству не спешило осуществиться. Он особо пекся о земном счастье прихожан и не жалел ради него времени и трудов; быть может, в этом крылся даже определенный изъян его натуры, ибо, по убеждению доктора, всем надлежало стать счастливыми из одного того уж, что он так сказал. Он безусловно принадлежал к англиканской церкви, но не питал неприязни к папистам, пресвитерианам и диссентерам[78] в целом, лишь бы те были готовы сплотиться под его знаменем в качестве фриборнитов. И такова была сила этой личности, что в Пламплингтоне (дальше его устремления не распространялись) ему обыкновенно удавалось настоять на своем. Однако сейчас он сознавал, что мистер Гринмантл открыто бунтует. Что Пепперкорн сдастся, у доктора была самая сильная надежда. Он знал Пепперкорна как человека доброго и мягкого, которого любовь к дочери направит на верный путь. Но доктор понимал, что ничего не сумеет поделать с мистером Гринмантлом, пока не извлечет у того из глотки засевшую внутри кочергу.

Под конец второй недели мистер Гринмантл зашел к священнику домой примерно за полчаса до обеда, ибо знал, что до переодевания к обеду того можно застать в кабинете.

– Надеюсь, доктор Фриборн, я вам не помешал, – проговорил он, однако скрежет проглоченной кочерги слышался в каждом его слоге.

– Ничуть. У меня еще четверть часа до того, как я пойду мыть руки.

– Этого более чем достаточно. За четверть часа я успею сполна изложить мои планы.

Мистер Гринмантл умолк, как будто ожидал, что его планы начнет излагать доктор.

– Я подумываю, – продолжил банкир после довольно долгого молчания, – вывезти мое семейство на длительное проживание за границей.

Доктор Фриборн прекрасно знал, что семейство доктора Гринмантла состоит исключительно из Эмили.

– Увозите Эмили? – спросил он.

– Таково мое намерение. И сам еду с ней.

– А как же банк?

– Вот в этом, доктор Фриборн, заключается главное затруднение.

– Но вы же не хотите сказать, что уезжаете навсегда?

– Только для длительного проживания за границей – скажем, на полгода. Сорок лет я не доставлял директорам никаких хлопот. Сорок лет я был на посту и ни разу не попросил отпуска. Если директора после сорока лет не пойдут мне навстречу, я сочту их поведение весьма неразумным.

Вообще-то мистер Гринмантл знал, что директора ему не откажут, но всегда предпочитал заранее готовиться к худшему.

– Мои нынешние денежные обстоятельства таковы, что в случае отказа директоров я все равно поеду.

– Вы хотите сказать, что вам плевать на директоров.

– Я не стану ради их прихоти жертвовать своим удобством – или удобством моей дочери.

– Но почему удобство вашей дочери требует отправиться за границу? Я бы предположил, что сейчас ей больше хочется остаться в Пламплингтоне.

Это, безусловно, было правдой, и мистер Гринмантл чувствовал… ну, что он отчасти кривит душой, объясняя свой отъезд удобством Эмили. Если при нынешнем положении дел увезти Эмили из Пламплингтона, ей точно лучше не станет. Ее уже уведомили об отъезде, и она прекрасно понимала, чем он вызван.

– Я имею в виду ее будущее благополучие, – очень мрачно проговорил мистер Гринмантл.

Доктор Фриборн ничего не желал слышать о будущем благополучии молодых. Все, что следует сказать об их благополучии в вечной жизни, он считал вполне способным сказать сам. Как-никак, в его отношении было что-то от мягкосердечного язычества. Он предпочитал устраивать их нынешнее счастье – и в этом не было ничего безнравственного. Что до грядущего царствия, он полагал, что отцы и матери его молодой паствы могут без опаски предоставить все эти соображения ему.

– Эмили – замечательная девушка. Я в этом убежден.

Мистер Гринмантл оскорбился даже на такое высказывание. Доктор Фриборн не имел права в нынешних обстоятельствах называть его дочь замечательной. Она значительно уронила себя тем, что в вопросе брака противилась воле отца.

– Она хорошая девушка. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Вы в этом сомневаетесь? – спросил доктор.

– Н-нет… вернее, да. Возможно, мне следовало бы сказать «нет», если говорить о ее жизни в целом.

– Вот и я так считаю. Не знаю, чего может желать отец, но мне ее упрекнуть не в чем. Она еще ни разу на моей памяти не пропустила церковную службу – ни утреннюю, ни вечернюю.

– Да, в этом отношении она исправно выполняет свой долг.

– Так что с ней такое, чтобы ее потребовалось увозить для длительного проживания в заграничном климате? – Среди прочих идиосинкразий доктора было убеждение, что Англия – наилучшее место для англичан и англичанок, которых не гонят прочь денежные обстоятельства. – У нее болит горло или слабая грудь?

– Я намереваюсь увезти ее не по причине нездоровья, – ответил мистер Гринмантл.

– Вы упомянули ее удобства. Конечно, это может означать, что ей нравится французский образ жизни. Я и впрямь слышал, что вы покинете нас на какое-то время, поскольку не доверяете собственному здоровью.

– Оно меня немного подводит, доктор Фриборн. Мне уже почти шестьдесят.

– Вы на десять лет меня младше, – ответил доктор.

– Мы не все можем рассчитывать на такое великолепное здоровье, как у вас.

– Я никогда не подрывал его, – сказал доктор, – длительным проживанием за границей.

Дословная цитата из самого мистера Гринмантла особенно сильно задела того за живое. Больше всего ему хотелось в гневе выскочить из кабинета доктора Фриборна.

– Полагаю, истина состоит в том, что мисс Эмили противится вам в вопросе ее брака, поэтому ее увозят не из-за чахотки или слабого горла, а прочь от нежелательного возлюбленного, – продолжил доктор.

Тут лицо мистера Гринмантла стало черно, как грозовая туча.

– Понимаете, Гринмантл, бессмысленно обсуждать этот вопрос, если между нами нет полной ясности.

– Я не намереваюсь отдавать мою дочь молодому человеку, к которому она, по своему убеждению, питает нежные чувства.

– Я думаю, ей лучше знать.

– Нет, доктор Фриборн. Очень часто молодые дамы не знают своих чувств; это все фантазии, которые лучше всего лечатся отъездом. Вы сказали, что Эмили хорошая девушка.

– Замечательная девушка.

– Мне приятно слышать это из ваших уст. Однако послушание родителям – чрезвычайно важная черта характера. Я скопил кое-какие деньги, доктор Фриборн…

– Всему Пламплингтону это известно.

– …и мне решать, как ими распорядиться. Молодой человек, которым она увлеклась…

– Филип Хьюз, превосходный молодой человек. Я знаю его с рождения. Он ходит в церковь не так регулярно, как следовало бы, но это исправится после женитьбы.

– …не имеет и шиллинга за душой, – закончил свою фразу мистер Гринмантл. – Он не… не совсем тот муж, какого бы я выбрал для своей дочери. Я полагаю, что раз я высказал свое мнение, она должна принять мое слово.

– В мире так не делается, вы знаете.

– Так делается в моем мире, мистер Фриборн. Я редко о чем-нибудь высказываюсь, но если высказываюсь, то о том, что имею право потребовать. Я слышал, что обстоятельства моей дочери обсуждает весь город. Некий мистер Пепперкорн пришел ко мне…

– Некий мистер Пепперкорн? Да Хикори Пепперкорна в Пламплингтоне знают не хуже, чем церковную колокольню!

– Прошу меня извинить, доктор Фриборн, но я не вижу никаких причин для его вмешательства в дела моей дочери. Я должен сказать, что расценил это как крайнюю бесцеремонность. Силы небесные! Если собственная дочь – не сугубо личное дело человека, то я не знаю, что считается личным делом. Что, если бы я спросил вас о ваших дочерях – до того, как они вышли замуж?

Доктор Фриборн ничего не ответил, но про себя подумал, что ни мистер Пепперкорн, ни мистер Гринмантл не позволили бы себе такой вольности. Мистер Гринмантл, возможно, этого не сознавал, но доктор Фриборн и его семейство принадлежали к совершенно другому кругу – по крайней мере, так говорил себе доктор Фриборн.

– Сейчас я пришел к вам, доктор Фриборн, потому что не хотел бы отбыть на длительное проживание за границей, не поставив вас в известность.

– Я счел бы это весьма нелюбезным.

– Вы чрезвычайно добры. А поскольку моя дочь, разумеется, едет со мной и от всяких мыслей о подобном браке ей следует отказаться целиком и полностью… – последние слова были произнесены с особым нажимом, – то я был бы вам премного обязан, если бы вы довели до общественности мои чувства по данному поводу. Я предпочел бы, чтобы мою дочь не обсуждали вовсе, но неприятность уже произошла.

– В таком маленьком городке, – заметил доктор, – замужество молодой особы всегда обсуждается.

– Однако в данном случае молодая особа замуж не выйдет.

– А что говорит она сама?

– Я ее не спрашивал. Я не хочу и не буду ее спрашивать.

– Если я правильно понимаю ее чувства, мистер Гринмантл, она всем сердцем желает этого брака.

– Ничего не могу поделать.

– Вы хотите сказать, что намерены сделать ее несчастной потому лишь, что у молодого человека в начале жизни не столько денег, сколько у вас в конце?

– У него нет ни шиллинга, – сказал мистер Гринмантл.

– Так почему бы не дать ему шиллинг? Что вы намерены делать с вашими деньгами?

Тут мистер Гринмантл вновь принял оскорбленный вид.

– Вы пришли ко мне за советом, и я должен помочь, насколько в моих силах. Что вы намерены делать со своими деньгами? Вы не станете основывать на них Хайремскую богадельню. После вашей смерти они перейдут к вашей дочери – это так же верно, как то, что вы сейчас сидите передо мной. Разве вы не знаете, что они достанутся ей?

– Надеюсь, что так и будет.

– И потому, что она их получит, надо сделать ее несчастной на всю жизнь. Она останется старой девой или выйдет за какого-нибудь нищего аристократа, чтобы вы могли похваляться своими зятем. Не кипятитесь, Гринмантл, просто задумайтесь, правду ли я говорю. Хьюз не мот…

– Я его в этом и не упрекал.

– …не картежник, не пьяница, не тот человек, нкоторый будет дурно обращаться с женой. Он здесь, в банке, под вашим приглядом. Чего еще можно желать от зятя?

«Родовитости, – подумал мистер Гринмантл, – древнего фамильного имени, связей в округе», – и еще чего-то такого, чем определенно не обладал мистер Хьюз. И он прекрасно знал, что доктор Фриборн отдал своих дочерей мужьям, обладавшим всеми перечисленными дарами. Однако он не смел попрекнуть собеседника этим обстоятельством. Он каким-то образом чувствовал, что ректор вправе ждать для своих дочерей этого всего, а он, банкир, не вправе. Та же мысль мелькнула и у ректора, но он понимал, насколько далеко может зайти банкир в своем тщеславии.

– Всего хорошего, доктор Фриборн, – внезапно произнес мистер Гринмантл.

– Всего хорошего, мистер Гринмантл. Увидимся ли мы еще до вашего отъезда?

На этот вопрос банкир прямого ответа не дал, а сразу удалился.

– Этот человек – величайший осел во всем Пламплингтоне, – сказал доктор жене через пять минут после того, как за банкиром закрылась парадная дверь. – Вбил себе в голову, что должен заполучить в зятья какого-нибудь сельского хлыща.

– Гарри Грешема. Гарри Грешем – бездельник, не желающий зарабатывать себе на жизнь, и поэтому ему нужны деньги Гринмантла. Чего-то похожего хочет для Полли Пепперкорн. Люди такие глупые.

Впрочем, обе дочери миссис Фриборн вышли замуж именно таким образом – за мужчин, приходившихся почти ровесниками их отцу, – поскольку доктор Фриборн и его жена высоко ставили родовитость.

На следующий день Филипа Хьюза вызвали в более официальный кабинет банкира. С тех пор как Хьюз посмел заявить о своей любви к Эмили, в другой – личный – кабинет, его не приглашали.

– Мистер Хьюз, вы, возможно, слышали, что я покидаю Пламплингтон для длительного проживания за границей.

Мистер Хьюз подтвердил, что слышал об этом.

– Да, мистер Хьюз, я планирую отправиться на юг Франции. Здоровье моей дочери требует внимания, да и сам я нуждаюсь в перемене климата. Я еще не известил директоров о своем намерении официально.

– Полагаю, они не станут вам препятствовать.

– Не могу сказать. Но я в любом случае еду. После сорока лет службы в банке я не могу позволить, чтобы взгляды людей, значительно младше меня годами, мешали моему удобству. Я поеду.

– Полагаю, что так, мистер Гринмантл.

– Я поеду. Я говорю это без тени неуважения к совету директоров. Но я поеду.

– Вы уезжаете навсегда, мистер Гринмантл?

– На этот вопрос я в данную минуту ответить не готов. Я не предполагаю вывозить мебель в ближайшие полгода. Не думаю, что закон позволит директорам в этот период выселить меня из дома.

– Я убежден, что у них не возникнет такого желания.

– Быть может, мои гарантии на сей счет важнее ваших убеждений. Так или иначе, меня не выселят. Я не стал бы вас беспокоить этим разговором, если бы мой отъезд не влиял определенным образом на ваше положение в банке.

– Думаю, что в течение полугода я с работой справлюсь, – сказал Филип Хьюз.

Однако такой взгляд на вещи совершенно не устраивал мистера Гринмантла. Он считал свои обязанности в Пламплингтоне самыми ответственными, какие когда-либо исполнял банковский управляющий. Никто, кроме него, не знал так досконально все тонкости пламплингтонской жизни. Не существовало человека, который сумел бы справиться на этом месте, как он. Однако он все равно вознамерился уехать, а значит, работу придется оставить кому-то менее опытному.

– Весьма вероятно, – сказал он, – из Барчестера пришлют какого-нибудь доверенного клерка. Ваша молодость, мистер Хьюз, сильно не в вашу пользу. Не мое дело гадать, какую линию поведения выберут директора.

– Я знаю здешних людей гораздо лучше, чем кто-либо из Барчестера.

– Именно. Однако, если вы меня извините, именно это может стать для вас помехой. Тем не менее я счел нужным изложить вам мои взгляды. Если вы желаете предпринять какие-нибудь шаги, можете предпринять их сейчас.

Здесь мистер Гринмантл сделал паузу, очевидно, завершая разговор. Однако ему хотелось сказать кое-что еще. Он и впрямь полагал, что вовремя сказанное слово – веское и решительное – может положить конец тщетным устремлениям молодого человека. Он не желал говорить с ним о дочери, но если сильное слово способно возыметь действие, то сейчас самое подходящее время.

– Мистер Хьюз, – начал он.

– Да, сэр.

– Есть тема, о которой мне, возможно, следовало бы молчать.

Филип, прекрасно знавший своего управляющего, сразу понял, к чему идет разговор, и счел за лучшее прикусить язык.

– Я не знаю, может ли что хорошее выйти из ее обсуждения.

Филип по-прежнему хранил молчание.

– Тема, без сомнения, крайне деликатная – в высшей степени деликатная, могу заметить. Если я поеду за границу, как намереваюсь, я, разумеется, возьму с собой… мисс Гринмантл.

– Я так и полагал.

– Я возьму с собой… мисс Гринмантл. Не следует думать, будто, отправляясь для длительного проживания за границей, а оставлю… мисс Гринмантл здесь.

– Без сомнения, она будет вас сопровождать.

– Мисс Гринмантл будет меня сопровождать, и не исключено, что мое длительное проживание за границей станет в ее случае… еще более продолжительным. Вполне возможно, что она свяжет свою судьбу с каким-нибудь джентльменом, которого встретит в тех краях.

– Надеюсь, что нет, – ответил Филип.

– Я не считаю, что вы, мистер Хьюз, вправе надеяться на что-то, относящееся до судьбы моей дочери.

– И все же я надеюсь.

– Это очень… очень… я не желаю прибегать к резким выражениям, поэтому не скажу «дерзко».

– А что мне делать, когда вы говорите, что она выйдет за иностранца?

– Я такого не говорил. Я ничего подобного не думал. За иностранца! Силы небесные! Я говорил о джентльмене, которого она может встретить в тех краях. Разумеется, я имел в виду английского джентльмена.

– По правде сказать, мистер Гринмантл, я не хочу, чтобы ваша дочь вышла замуж за кого-либо, кроме меня.

– Весьма эгоистичное высказывание.

– Это такой вопрос, в котором мужчины склонны рассуждать эгоистично, и я верю, что если ее спросить, то она ответила бы так же. Разумеется, вы вольны увезти ее за границу и держать там сколько пожелаете.

– Да, волен – и намерен увезти.

– Я совершенно бессилен вам помешать, и она тоже. В нашем с вами споре я имею лишь одно преимущество.

– У вас нет никаких преимуществ, сэр.

– Желание молодой особы. Не будь она на моей стороне – я бы ни на что не надеялся. В таком случае вам не было бы нужды увозить ее из Пламплингтона. Но если…

– Вы можете идти, мистер Хьюз, – сказал банкир. – Разговор окончен.

И Филип удалился, но, выходя, закрыл за собой дверь в весьма уверенной манере.