В тот вечер мистер Гринмантл и его дочь сели обедать в самом невеселом расположении духа. Они всегда обедали в половине седьмого – не потому, что мистеру Гринмантлу больше нравилось обедать в этот час, чем в какой-либо другой, а потому что это считалось модным. Старый мистер Грешем, отец Гарри, всегда обедал в половине седьмого, а мистер Гринмантл в основном следовал привычкам сельского джентльмена. Сперва он обедал так при гостях, затем установил такое время и для семейных трапез. Сказать по правде, пока Эмили была у Полли Пепперкорн, у него состоялась беседа с доктором Фриборном. Доктор Фриборн не отважился затронуть сердечные дела Эмили, но заговорил о Полли и Джеке Холликомбе так, чтобы его слова произвели на мистера Гринмантла самое сильное впечатление. Тот понимал, что речь о нем самом и что все мудрые высказывания доктора о Джеке и Полли следует относить к Эмили и Филипу Хьюзу.

– Это все по той единственной причине, что он дает за ней много денег, – говорил доктор. – Сам молодой человек – очень положительный. Кто такой Пепперкорн, чтобы желать своей дочери лучшего? Ей приглянулся молодой Холликомб, и почему ей не выйти за того, кто ей по сердцу?

– Полагаю, у мистера Пепперкорна есть свои соображения, – ответил мистер Гринмантл.

– Соображения! – воскликнул доктор. – Ему не о ком заботиться, кроме дочери, и соображения у него должны быть одни: как сделать ее счастливой. Конечно, в конце концов он уступит и лишь выставит себя на посмешище. Я бы и не заикался про эту историю, не будь молодой человек такой замечательный.

Все сказанное слово в слово относилось и к мистеру Гринмантлу, и что хуже всего, он чувствовал, что доктор говорит так намеренно.

Но в тот день, совершая предобеденный моцион, который совершал после банковских часов каждый день своей жизни, он мысленно поклялся себе, что не будет слушать доктора Фриборна по этому вопросу и не позволит ему влиять на свои суждения. В словах доктора присутствовала некая подспудная мысль, которая еще усугубила дурное расположение банкира. Доктор не говорил бы так о замужестве собственных дочерей – до того, как те вышли замуж. Тогда происхождение женихов было для него едва ли не на первом месте. На Пепперкорнов и Гринмантлов он взирал чуть ли не с одинаковой высоты. Сам мистер Гринмантл считал себя бесконечно выше мистера Пепперкорна и почти, если не совсем, равным доктору Фриборну. Он был несравненно богаче, и его деньги вполне восполняли столетие-другое родовитости.

Пепперкорн может делать, что ему угодно. Что станется с Пепперкорновыми деньгами, не имеет никакого значения. Доводы доктора, несомненно, справедливы в том, что касается Пепперкорна. Единственная важная черта в мире разделяет джентльменов и неджентльменов. Мистер Гринмантл почитал себя джентльменом, признанным всей округой. В свое время старый герцог Омниум неизменно приглашал его на ежегодный обед в Гатерумский замок. Он имел обыкновение останавливаться в Грешемсбери, сельской вотчине мистера Грешема, и мистер Грешем был бы рад браку между Эмили и своим младшим сыном. Не было никаких сомнений, что он находится по правильную сторону разделительной черты. Посему он твердо решил, что его дочь не выйдет замуж за кассира из его собственного банка.

За обедом он сурово смотрел на дочь, изумленно дивясь порочности ее вкусов. Та смотрела на отца столь же сурово и дивилась его жестокости. В ее глазах Филип Хьюз был джентльмен ничуть не хуже папеньки. Он был сыном ныне покойного священника, состоявшего в близкой дружбе с доктором Фриборном, и при естественном ходе событий должен был сменить ее отца в банке. Должность управляющего пламплингтонским банком в очах мира не так уж высока, но именно эту должность занимал ее отец. Глядя через стол папеньке в лицо, Эмили поклялась себе, что станет миссис Филип Хьюз – или останется незамужней до конца дней.

– Эмили, положить тебе баранью котлету? – мрачно спросил отец.

– Нет, папенька, спасибо, – так же мрачно ответила она.

– Чем же ты собираешься обедать? – На столе была еще рыба, от которой Эмили тоже отказалась. – Больше ничего нет, если только ты не собираешься насытиться рисовым пудингом.

– Я не голодна, папенька.

Эмили не могла отказаться от всегдашних туалетов, как Полли, но по крайней мере она могла отказаться от обеда. Даже такой суровый отец, как мистер Гринмантл, не заставит ее есть. Тут ей представилась долгая болезнь, вызванная главным образом истощением, которой она разжалобит отца, и Эмили почувствовала, что и на это ей, возможно, не достанет смелости. Она думала не столько о еде, сколько о том, что не сможет разбить отцу сердце. Они с папенькой были одни во всем мире, и во всех прочих отношениях он всегда был к ней добр. И теперь при взгляде на пустую тарелку у нее из глаза по носу скатилась слеза. Папенька съел две котлеты одну за другой в мрачном молчании, и на этом обед закончился.

Мистер Гринмантл за обедом тоже терзался неприятными мыслями. «Что мне делать, если она решит уморить себя голодом и сляжет в постель из-за молодого негодника в банке?» – так он думал и на миг начал говорить себе, что Эмили, если будет упорствовать, может преуспеть в своем намерении. Он знал себя как человека сильного, но сомневался, что сумеет сохранять решимость, когда дочь будет чахнуть на его глазах. Неделю, две недели ее голодовки он выдержит, и, может быть, до конца этого срока она сдастся сама.

Затем он удалился в маленький кабинет, отчасти личный, отчасти официальный, где проводил вечера, когда на него находило особенно мрачное настроение. Здесь, наедине с собой, он перебрал все обстоятельства дела. Безусловно, все законы Божеские и человеческие на его стороне. Он не обязан отдавать свои деньги наглецу вроде Филипа Хьюза. Тут у него никаких сомнений не было. Но какие шаги предпринять, дабы предотвратить несчастье? Может быть, подать в отставку и увезти дочь на юг Франции? Ужасно бежать от собственного кассира. Мистер Гринмантл выполнял свою работу так же хорошо, как в прежние дни, а свое место пришлось бы оставить врагу. Таким образом, враг получал возможность жениться на девушке без денег, и кто знает, не воспользуется ли он полученным преимуществом, чтобы жениться на Эмили! Каким же ужасным будет в таком случае поражение! По крайней мере, можно взять трехмесячный отпуск для поправки здоровья. Он прослужил в банке сорок лет, и за это время не взял и дня по болезни. За всеми этими мыслями он просидел в одиночестве, пока не пришло время отправляться в постель.

На следующее утро он проснулся разбитым, а после завтрака совершенно разбитый сидел в банке за конторским столом, думая о своем несчастье. Со вчерашнего обеда он ни сказал Эмили ни слова, только спросил, не возьмет ли она кусочек жареного бекона.

– Нет, спасибо, папенька, – ответила она.

И тогда мистер Гринмантл решил увезти ее немедленно, чтобы она не уморила себя голодом до смерти. Теперь он сидел в банке, подписывал свое имя и думал о постигшей его катастрофе. Хьюз, кассир, стал мистером Хьюзом, и если бы суровый родительский взгляд и еще более суровый родительский голос могли напугать молодого человека настолько, чтобы убить в нем любовь, мистер Хьюз напугался бы именно в такой мере.

Затем в дверь постучали, и на приглашение войти появился мистер Пепперкорн. Он выразил желание побеседовать с мистером Гринмантлом лично и, подтвердив это желание вторичной просьбой, получил искомое. Он довольно часто посещал банк по делам пивоварни, но сейчас даже слепой на один глаз увидел бы, что его привели сюда не деловые заботы. Он был не в светлом твидовом сюртуке цвета перца с солью, в котором занимался бочками и солодом, а в праздничном, в котором обыкновенно ходил в церковь.

– Чем могу быть полезен, мистер Пепперкорн? – осведомился банкир, однако вид у него был, как у человека, у которого в голове и внутренностях по-прежнему засела кочерга.

– Это не про пивоварню, сэр, иначе я не стал бы вас беспокоить. Мистер Хьюз очень толково с таким справляется.

Мистер Гринмантл нахмурился еще больше, но ничего не сказал.

– Вы знаете мою дочку Полли, мистер Гринмантл? – продолжал Пепперкорн.

– Мне известно о существовании мисс Пепперкорн, – ответил собеседник. Пепперкорну в его словах послышалось намеренное оскорбление. Еще бы он не знал о ее существовании! – Чем я могу быть вам полезен в связи с мисс Пепперкорн?

– Она – чистое золото.

– Нисколько не сомневаюсь. Если вам необходимо говорить со мной о мисс Пепперкорн, быть может, вам стоит сесть?

Мистер Пепперкорн сел, чувствуя, что его тонко унизили.

– Могу сказать, что в жизни у меня один-единственный смысл – сделать все, что в человеческих силах, чтобы дочка моя была счастлива.

На это мистер Гринмантл только поклонился.

– Мы с вами сидим довольно близко в церкви, куда она, правда, захаживает куда чаще меня, и вы, верно, видели ее сотню раз, – продолжал пивовар.

– Я не имею обыкновения разглядывать молодых дам во время богослужения, но иногда невольно замечал присутствие мисс Пепперкорн.

– Вестимо, замечали. Вам трудно было бы не заметить. Так вот, вы видели, во что она теперь вырядилась.

– Уверяю вас, мистер Пепперкорн, что я не присматривался к нарядам мисс Пепперкорн. Я не особо смотрю на одежду молодых дам даже вне церковной ограды, а уж тем паче в храме. У меня есть своя дочь.

– К тому я и веду.

Тут мистер Гринмантл нахмурился сильнее прежнего. Однако пивовар ничего пока не сказал про банкирскую дочь, а вернулся к своей.

– В следующее воскресенье увидите, что моя дочь стала на себя не похожа.

– Я определенно не могу обещать…

– Да увидите, как не увидеть, мистер Гринмантл! Руку на отсечение дам, что все в церкви увидят. Полли в толпе не пропустишь – во всяком случае, раньше было не пропустить. Так вот, все это из-за того, что ей втемяшилось выйти за молодого человека, который… не в пример ее ниже. Не хочу сказать ничего плохого про Джека Холликомба. Он малый расторопный, зарабатывает сорок шиллингов в неделю, сюда приезжает из Барчестера продавать солод и все такое. Коли будет и дальше так стараться, может дорасти до трех фунтов в неделю. Но я не могу выдать мою девочку… ну, негоже ему на нее зариться. И прямо ужас, что Полли хочет так себя сгубить. Поверить не могу, что этот малый настолько жаден до денег.

– Но чем я могу быть вам полезен, мистер Пепперкорн?

– Я к этому веду. Все говорят, что ваша барышня намерена отколоть такую же шутку.

Тут мистер Гринмантл разгневался по-настоящему. Его ужасало, что все в Пламплингтоне обсуждают дела его дочери. Еще хуже было, что городские сплетники валят его дочь в одну кучу с дочерью пивовара. Но еще хуже, несравнимо хуже было то, что этот Пепперкорн осмелился прийти к нему с подобным разговором. Неужели ждет, что он, мистер Гринмантл, станет обсуждать с ним сердечные дела своей Эмили?

– Все, мистер Пепперкорн, чрезвычайно дерзки в своих всегдашних скандальных обсуждения тех, кто стоит выше. Вы должны извинить меня, если я не последую в этом примеру всех. Всего хорошего, мистер Пепперкорн.

– Это доктор Фриборн стал говорить о них вместе.

– Не могу поверить.

– А вы его спросите. Это он сказал, что мы с вами в одной лодке.

– Я ни с кем ни в одной лодке.

– Ну ладно, в беде. Это одно и то же. Доктор считает, что барышням надо разрешать все, что ихняя душа пожелает. Я так не считаю. Если человек сколотил капиталец, как вы и я, он вправе решать, кому тратить его денежки. Девица не вправе говорить, что отдаст их тому или сему. Вестимо, Полли получит мои деньги. Против этого я ничего не говорю. Но я не хочу, чтобы они достались Джеку Холликомбу. Так вот, если мы с вами вместе это обмозгуем, то чего-нибудь, может быть, и придумаем.

– Мистер Пепперкорн, я не стану обсуждать с вами дела мисс Гринмантл.

– Да они одинаково себя ведут, что одна, что другая. Вы должны это признать.

– Я не буду ничего признавать, мистер Пепперкорн.

– Поймите, я считаю, что мы не должны уступать собственным дочкам.

– Право, мистер Пепперкорн…

– Доктор Фриборн сказал, что нам обоим в конце концов придется уступить.

– Доктор Фриборн ничего об этом не знает. Если доктор Фриборн провел параллель между двумя молодыми особами, то я должен сказать, что он вышел за рамки приличий, но я не думаю, что он и впрямь так говорил. Всего хорошего, мистер Пепперкорн. В настоящее время я чрезвычайно занят и не могу уделить вам время для более долгой беседы, – при этих словах он встал и уперся в стол руками, давая понять, что хочет остаться один.

Мистер Пепперкорн еще мгновение медлил, подыскивая возможность вставить слово, затем, подавленный суровостью мистера Гринмантла, ретировался.