Затем произошел разговор между барышнями, сам по себе довольно примечательный. Эмили Гринмантл пришла в дом мистера Пепперкорна. До этого они с Полли не виделись недели две. Эмили была глубоко несчастна, в том числе из-за размолвки с ближайшей подругой. Она обсудила свои горести с доктором Фриборном, и тот посоветовал ей навестить Полли.

– Близится Рождество, а вы все перессорились. Я таких глупостей не потерплю. Идите и навестите ее.

– Это не из-за меня, доктор Фриборн, – сказала Эмили. – Я не хочу ни с кем ссориться, и Полли мне дороже всех.

Так что она отправилась к мистеру Пепперкорну, когда Пепперкорн наверняка должен был находиться в пивоварне, и застала Полли дома.

Полли была одета очень просто. Всем и каждому было очевидно, что сегодняшняя Полли Пепперкорн – совсем не та Полли Пепперкорн, которую Пламплингтон знал в последний год. Не менее очевидным было намерение Полли, чтобы все и каждый заметили эту разницу. Она не просто смиренно облачилась в бедное платье, дабы показать, что она всего лишь дочь своего отца, – нет, она как будто говорила всему Пламплингтону: «Коли отец говорит, что мы с Джеком не получим его денег, значит, я должна заранее ограничить себя во всем». Полли не сомневалась, что отец сдастся под таким обстрелом.

– Полли, я не видела вас… очень давно.

Полли была сама благожелательность, однако первые же ее слова насторожили Эмили. Приглашая гостью в дом, хозяйка обратилась к ней «мисс Гринмантл». По этому поводу и раньше были некоторые разногласия, в которых банкирская дочка сумела взять верх над банкиром. Тот намекнул, что «мисс Пепперкорн» более уместное обращение, чем «Полли», однако Эмили ответила, что Полли – чудесная девушка и пользуется большим расположением доктора Фриборна; суть в том, что доктор Фриборн такого просто не допустит. Мистер Гринмантл нахмурился, но не счел для себя возможным противостоять доктору Фриборну.

– Что значит «мисс Гринмантл»? – огорченно спросила Эмили.

– Это то, к чему я веду, – без всякого огорчения ответила Полли. – Я знаю свое место и намерена его держаться. Вы слышали все о Джеке Холликомбе. Полагаю, в разговоре с вами я должна называть его Джоном.

– Не понимаю, что это меняет.

– По большому счету немногое, однако все же меняет. Не то чтобы мне не хотелось сохранить нашу с вами прежнюю дружбу, но батюшка намерен всего меня лишить, и я не желаю с ним ссориться. Я откажусь от всего.

– И потому меня надо называть «мисс Гринмантл».

– Именно так. Возможно, мне и прежде следовало скромнее с вами держаться, коли у меня столь низменный вкус, что я полюбила Джека Холликомба. Разумеется, это шаг вниз. Разумеется, Джек ничуть не хуже батюшки, каким тот был в его годы. Но батюшка с тех пор поднялся в обществе и поднял меня за собой, а я настолько неблагородная натура, что не сумела удержаться на этой высоте. Девушка должна начинать там, где начинает ее суженый, и раз я решила выйти за Джека, я должна соответствовать своему месту в жизни.

– Думаю, Полли, у меня все точно так же.

– Не совсем. Вы леди по рождению и воспитанию, а мистер Хьюз – джентльмен. Батюшка мне говорит, что человек, который ездит по стране, продавая солод, не джентльмен. Полагаю, батюшка прав. Однако, на мой взгляд, Джек – джентльмен не хуже других. Если б он получил долю батюшкиных денег, то сумел бы подняться на совершенно другую ступень.

– Мистер Пепперкорн не даст ему денег?

– Вот этого я как раз и не знаю. Думаю, батюшка меня любит. И добрее его никого на свете нет. Я надеюсь его убедить. А коли он мне не поможет, откажусь от всего, как сказала. В одном не сомневайтесь: с Джеком я не расстанусь.

– Но вы же не выйдете за него против отцовской воли?

На этот вопрос Полли смогла ответить не сразу.

– Я не считаю, что батюшка вправе губить мое счастье, – сказала она. – В любом случае прежде я буду ждать долго. Если пойму, что Джек может сохранять постоянство, тогда не знаю, что я сделаю.

– А что он говорит?

– Джек? Разливается соловьем. Они все такие поначалу. Пока не проверишь, не узнаешь, может ли молодой человек хранить верность. Из двадцати едва ли один выдержит такую проверку.

– Да, наверное, – печально ответила Эмили.

– Я скажу мистеру Джеку, что он должен выдержать испытание. Конечно, он хочет, чтобы я вышла за него завтра, и клянется, что сумеет прокормить нас обоих. Я только сегодня утром ему сказала…

– Вы с ним виделись?

– Я ему написала – без обиняков. И сказала, что сердце есть не только у него и у меня. Я не стану разбивать батюшке сердце – во всяком случае, без крайней нужды. Для него будет страшным ударом, если я уйду из дома и выйду за Джека Холликомба.

– Я никогда так не поступлю, – с жаром произнесла Эмили.

– Вы не совсем такая, как я, мисс Гринмантл. Думаю, моя матушка не особо о таком заботилась. Главное, что она обвенчалась честь по чести, а уж что скажут родные, дело десятое.

– Правда?

– Думаю, да. Такого рода сложности начинаются с деньгами. Возьмите хоть двух девушек, что служат в этом доме. Думаю, они ведут себя в точности, как их матери, и если они хорошие девушки, а это так и есть, то спросят материнского согласия. Но свадьба должна быть непременно. Только когда в дело вступают деньги, родители становятся суровыми, а дети слушаются беспрекословно. Я намерена до поры до времени быть почтительной дочерью, но Джек мне дороже батюшкиных денег.

– Доктор Фриборн говорит, что мы с вами не должны ссориться, и я не вижу для этой ссоры никаких причин.

– Доктор Фриборн говорит замечательные слова, – ответила Полли после короткого раздумья. – Доктор Фриборн – большой человек в Пламплингтоне и хочет, чтобы все было по его указке. Я ничего не скажу против доктора Фриборна, и видит Бог, я не хочу ссориться с вами, мисс Гринмантл.

– Надеюсь, что так.

– Но я намерена отказаться от всего, если батюшка меня вынудит и Джек докажет свою верность.

– Наверное, докажет, – сказала мисс Гринмантл. – И конечно, вы в него верите.

– В целом да, – ответила Полли. – И хотя я думаю, что батюшка уступит, случится это не сразу, и какое-то время мне придется вести себя, как сейчас.

– И носить… – мисс Гринмантл собиралась спросить, намерена ли Полли и дальше ходить в убогих нарядах, но засмущалась.

– Именно так, – подтвердила Полли. – Я буду ходить в той одежде, какая пристала Джековой жене, и перестану строить из себя барышню. Я много думала и поняла, что это было неправильно. Мой батюшка и ваш папенька – не одно и тоже.

– Разумеется, они разные, – ответила Эмили.

– Один – джентльмен, другой – нет, вот и весь сказ. Мне не следовало пить у вас в гостях чай и все такое и не следовало называть вас Эмили. Вот и весь сказ, – повторила она.

– Доктор Фриборн считает…

– Доктор Фриборн не может заставить всех плясать под его дудку. Разумеется, доктор Фриборн в Пламплингтоне – всё, и когда я стану женой Джека, я снова начну его слушаться.

– Я думаю, вы будете слушаться Джека.

– Ну, да… не совсем. Если Джек велит мне не ходить в церковь – чего, конечно, не будет, – я не должна буду его слушаться. Если он скажет, что баранью ногу надо сварить, я ее сварю. Только если батюшка не передумает, бараньи ноги будут у нас нечасто.

– Не понимаю, что это меняет между вами и мной.

– Так надо, – с полной уверенностью отвечала Полли. – Батюшка сказал, что не даст денег на бараньи ноги для Джека Холликомба. Это его собственные слова. Я не намерена его умолять. И он сказал, что не будет одевать детей Джека Холликомба. Я не пойду к нему выпрашивать деньги на пару башмаков для Джека Холликомба или его детей. Я так и сказала Джеку, и Джек ответил, что я права. Но никогда не узнаешь, каков молодой человек внутри, пока его не проверишь. Может, Джек отступится от меня – в таком случае туда ему и дорога. Со временем я успокоюсь, снова буду носить шелковые платья и жить старой девой. Но батюшка не заставит меня их надеть, и я буду называть вас только «мисс Гринмантл», покуда он не даст согласия на мой брак с Джеком.

И красноречие Полли Пепперкорн, и ее стойкость произвели на мисс Гринмантл сильнейшее впечатление. Когда Полли закончила, банкирская дочка встала и поцеловала ее на прощанье.

– Вам не следовало так поступать, – с улыбкой молвила Полли, но, впрочем, тоже поцеловала подругу.

Затем мисс Гринмантл ушла, обдумывая все услышанное.

– Я добьюсь своего, как бы он меня ни убеждал, – так сказала себе Полли, оставшись одна, и «он» в данном случае означало отца. Она твердо вознамерилась следовать избранному пути и больше не просить у отца согласия на брак. Батюшка с Джеком могут решить это промеж себя, как сумеют. Между ней и отцом уже произошла по этому поводу сцена, в которой десятник довольно бурно разыграл роль сурового родителя. Он не бил дочь, не оскорблял ее грубыми словами и, по правде сказать, не грозился лишить ее привычной роскоши, но клялся и божился, что если она выйдет за Джека Холликомба, то уйдет к мужу «в чем мать родила».

– Мне ничего и не нужно, – ответила Полли.

– А вот ему будет нужно кое-что еще, – ответил Пепперкорн и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Мисс Гринмантл, в характере которой, возможно, была толика отцовской мрачности, вернулась домой в печали. Она очень сочувствовала горю Полли Пепперкорн и не менее болезненно переживала свое. Однако у нее не было такой силы духа, какая поддерживала Полли в ее горестях. По правде сказать, у Полли была надежда взять верх над отцом, к его и своей пользе, а вот у Эмили Гринмантл надежды почти не было. Ее отец не божился, не хлопал дверьми, только сжимал губы так, что они становились почти невидимы. И он задирал подбородок так, что казалось, будто в его теле от макушки до ступней засела кочерга.

– Эмили, это не обсуждается. Ступай в свою комнату.

С того дня о предмете разговора не было сказано ни слова. Молодого Грешема однажды пригласили на обед в банк, но этим усилия мистера Гринмантла и ограничились.

Эмили по пути домой чувствовала, что у нее в запасе нет такой действенной артиллерии, какую Полли намеревалась применить против отца. Никакая перемена нарядов не соответствовала ее случаю да и не возымела бы действия. Ни при каких обстоятельствах отец не стал бы стращать ее отсутствием баранины и башмаков в случае брака с бедным молодым человеком. В самих этих словах было что-то вульгарное, заставившее Эмили почувствовать, что отец не совсем беспричинно возражал против ее дружбы с Полли. Впрочем, она тут же отогнала эту мысль. Полли замечательная, пусть даже может, не краснея, говорить о башмаках для своих детей. «В конце концов, дети, наверное, будут, так почему бы о них не говорить… когда мы беседуем с глазу на глаз. Да, скорее всего так», – убеждала себя Эмили, подыскивая извинения для подруги. Однако она ничуть не сомневалась, что услышь папенька слова Полли, он был бы шокирован.

Но что Эмили могла сделать в своем случае? Гарри Грешем пришел на обед, но это ничего не изменило. Она была уверена, что никогда не сможет полюбить Гарри Грешема, и сомневалась, что Гарри Грешем питает к ней какие-нибудь чувства. Поговаривали, что Гарри Грешему нужны деньги, и Эмили было известно, что отец Грешема и ее папенька встречались для серьезного разговора. Ей совершенно не хотелось выходить замуж таким образом. По правде сказать, она вообще не хотела замуж ни за кого, кроме Филипа Хьюза.

Она всегда считала своего отца самым неуступчивым человеком в мире, но в вопросе ее замужества он казался еще неуступчивее обычного. Он так и не переварил кочергу, проглоченную в то мгновение, когда вынужден был сказать дочери, что «это не обсуждается». С того часа самые стены дома внушали ей ужас, который присутствие Гарри Грешема ничуть не уменьшало. И как же ей вести войну? Полли составила планы и тщательно готовила кампанию, однако у Эмили не было средств для борьбы.

И она чувствовала, что хотя Полли права, воюя со своим отцом, ей самой такая война не пристала. Между нею и Полли существовала разница в положении, и Полли понимала, что в данном случае преимущество на ее стороне. Полли могла надеть убогое платье, уйти на кухню и разбить отцу сердце подготовкой к переходу на ступень, приличествующую ей, коли она собралась замуж за человека без средств. Однако для мисс Гринмантл такое было невозможно. Брак без отцовского согласия представлялся ей немыслимым. Она только сгубила бы своего избранника такой попыткой, которая все равно не увенчалась бы успехом. Ей оставалась лишь печаль, уныние, быть может угрюмость, но в этом она не могла перещеголять отца. Любым подобным орудием он разбил бы ее наголову. С тех пор как прозвучали злополучные слова, засевшая в нем кочерга и на минуту не утратила свою несгибаемость. Эмили не смела даже обратиться к доктору Фриборну. Доктор Фриборн мог многое – в Пламплингтоне почти всё, – но в данном случае ее отец мог воспротивиться даже и доктору Фриборну. Эмили не думала, что доктор станет биться с ее отцом за Филипа Хьюза. Она чувствовала, что ей более пристало страдать в одиночестве, чем прибегнуть к чьей-либо помощи. Впрочем, она могла быть несчастной – не только внутренне, но и внешне – и решила быть очень несчастной! Без сомнения, это сделает несчастным и ее отца, но она напомнила себе, что ему это скорее понравится. Хотя он так и не сумел переварить проглоченную кочергу, кочерга эта как будто совсем ему не мешала. Угрюмое молчание было ему как будто даже по вкусу. Так что бедняжка Эмили не ждала от грядущего Рождества никакой радости.