В прошлом году, примерно в эту же пору – стоял ноябрь, – дамы и господа, составляющие пламплингтонское общество, с большим волнением следили за судьбой двух молодых особ. Обе были единственными дочерьми пожилых джентльменов, которых все в Пламплингтоне знали и уважали. Вряд ли всему миру известно, что Пламплингтон – второй по величине город Барсетшира, и хотя он, в отличие от Сильвербриджа, не выбирает депутата в парламент, там более двадцати тысяч жителей и три банка. Одним из банков управляет мистер Гринмантл. По слухам, он не только управляющий, но и пайщик; в любом случае, он, без сомнения, человек состоятельный. Его дочь и единственную наследницу Эмили до недавних пор прочили за кого-нибудь из помещичьих сыновей. Поговаривали, что к ней может посвататься Гарри Грешем и что мистера Гринмантла такой союз устроил бы как нельзя лучше. Впрочем, каковы бы ни были намерения мистера Грешема, Эмили определенно не выказывала к нему склонности, и в пламплингтонских кругах подметили, что она предпочитает некоего мистера Филипа Хьюза. Филип Хьюз подавал большие надежды, но в то время служил всего лишь кассиром в банке ее отца. Сразу сделалось известно, что мистер Гринмантл очень недоволен. Мистер Гринмантл всегда держался учтиво и с достоинством, но все знакомые сходились во мнении, что его крайне трудно свернуть с выбранного пути. Пусть даже ему не удастся породниться с Грешемами, он точно не отдаст свою дочь и свои деньги такому, как Филип Хьюз.

Второй пожилой джентльмен – мистер Хикори Пепперкорн. Разумеется, никто не ставит мистера Пепперкорна и мистера Гринмантла на одну доску. Никто и помыслить не мог, что мистер Пепперкорн окажется за одним столом с мистером и мисс Гринмантл. Равным образом мистера и мисс Пепперкорн не приглашали на праздничные обеды к мистеру Гринмантлу. Но при этом мисс Пепперкорн частенько пила чай в гостях у мисс Гринмантл, и во многих делах городка барышни участвовали сообща. Обе деятельно помогали в школе и были любимицами старого доктора Фриборна, который не делал между ними особого различия. Быть может, это несколько обижало мистера Гринмантла, которого иногда посещала мысль, что доктор Фриборн чересчур много о себе мнит. До ссоры дело не доходило, ибо мистер Гринмантл был добрым прихожанином, однако он обижался. Род мистера Гринмантла терялся в безвестности не далее его деда, а доктор Фриборн мог подолгу вещать о своих предках времен Карла I. И доктор Фриборн говорил о барышнях так, будто они друг другу чуть ли не ровня.

По правде сказать, мистер Хикори Пепперкорн состоятельностью немногим уступал соседу, а гордился нажитым и того больше. Он был десятником, или, вернее сказать, старшим мастером на пивоварне гг. Дюбунга и К^о – фирмы, имевшей завод также и в Сильвербридже. Чтобы описать его место в обществе, довольно сообщить, что он всегда носит темный твидовый сюртук, такие же брюки и шелковый цилиндр. Трудно перечислить все достоинства мистера Пепперкорна. Единственный его серьезный недостаток уже упомянут: он чересчур сильно любил и по-прежнему чересчур сильно любит свои деньги. Не то чтобы он часто о них говорил, но есть опасение, что он постоянно о них думает. Это такой человек, что когда он на заводе, хозяева могут почивать без забот, и, разумеется, все на пивоварне знают его честность и доброту. Он несравненный знаток пивоварения, и само его присутствие – верный знак, что гг. Дюбунг и К^о процветают.

У него есть единственная дочь Полли, которую он обожает так, что все пламплингтонские барышни ей завидуют. Если возникает какая-нибудь надобность, Полли просят обратиться к отцу, а если Полли идет к отцу, дело можно считать сделанным. В том, что касается денег, мистер Пепперкорн не отказывал Полли ни в чем и всегда гордился тем, что она одета по крайней мере не хуже Эмили Гринмантл. По правде сказать, на туалеты Полли тратится почти вдвое больше, и она принимает это как должное. Ее отец ничего об этом не говорит, только порой вздыхает. И тут Пламплингтон ошарашила новость: у Полли тоже появился сердечный друг. И последним в Пламплингтоне об этом узнал мистер Пепперкорн. Известие поразило его, как гром с ясного неба, как будто с его дочерью ничего подобного случиться не могло. А ведь Полли Пепперкорн – очень хорошенькая и смышленая барышня двадцати одного года от роду; даже удивительно (если это правда), что у нее до сих пор не было воздыхателей. Именно у такой девушки должны быть кавалеры, и именно такая девушка сумеет держать кавалера в узде.

Два месяца пламплингтонцы обсуждали воздыхателя Эмили Гринмантл – теперь стало известно и про возлюбленного Полли. Был в Барчестере некий молодой человек, который по четвергам привозил мистеру Пепперкорну солод, – крепкого сложения, ростом шесть футов один дюйм, с ясными глазами, очень светлыми волосами и бакенбардами. Доброе сердце сочеталось в нем с горячим нравом и недюжинной силой: он без труда закидывал на свои широкие плечи мешок с пшеницей. Все в Пламплингтоне знали, что у него нет за душой и шиллинга и что он получает сорок шиллингов недельного жалования в барчестерской фирме Милинга. Все говорили, что он далеко пойдет, но никто не думал, что ему хватит дерзости приударить за Полли Пепперкорн.

Тем не менее все девицы это заметили, и многие старухи, и даже некоторые мужчины. И наконец Полли объявила Джеку, что если он имеет ей что-нибудь сказать, то должен сказать это ее отцу. «Так ты думаешь выйти за него?» – изумилась Бесси Ролт. Упомянутый молодой человек был в это время неподалеку, хоть и не настолько близко, чтобы расслышать вопрос Бесси. Однако Полли, оставшись с подругой наедине, ответила без утайки:

– Конечно, я думаю за него выйти, если он захочет. А как же иначе? Ты думаешь, я стала бы просто так кружить молодому человеку голову? По-моему, это гадко!

– Но что скажет твой отец?

– А с какой стати ему возражать? Он поначалу получал у Дюбунга всего семь шиллингов шесть пенсов в неделю. Батюшка уговорил бедную матушку выйти за него замуж, а ведь он даже не был хорош собой.

– Но с тех пор он сколотил капитал.

– Джек еще никакого капитала не сколотил, зато он хорош собой, так что они квиты. Я уверена, батюшка сделает для меня что угодно и когда поймет, что я действительно люблю Джека, не станет разбивать мне сердце.

Однако неделю спустя картина переменилась. Джек сходил к мистеру Хикори Пепперкорну, и мистер Пепперкорн сказал ему пару резких слов. Джек от резких слов не сробел, и старый Хикори, как называли мистера Пепперкорна, вскричал в гневе:

– Дерзкий щенок! У тебя ничего нет. Знаешь ли ты, сколько достанется моей девочке?

– Никогда не спрашивал.

– Ты знаешь, что я сколько-то за ней дам.

– Ничего не знаю. Как будет, так и будет. Я на ней женюсь и подожду, пока вы сколько-нибудь за ней дадите.

Хикори не мог в сердцах прогнать Джека совсем, поскольку им предстояло вести дела, но велел ему не заходить в личную часть дома.

– Если скажешь Полли еще хоть слово, я, даром что старик, отхожу тебя по спине тростью.

Однако Полли, знавшая отцовский нрав, сумела в этот раз переговорить с Джеком, не попавшись отцу на глаза.

Вскоре после того Полли начала войну по изобретенной ею самой тактике. Никто не слышал, о чем она говорила с отцом – с отцом, который ее боготворил, – но у пламплингтонцев осталось впечатление, что Полли не сдалась. Она по-прежнему держалась как почтительная и любящая дочь и ни единым словом отцу не перечила, но сразу как бы спустилась в общественном положении на ступеньку ниже. Она больше не пила чай с Эмили Гринмантл и не приветствовала ее на улице в прежней дружеской манере. К мистеру Фриборну она обращалась с чрезвычайным смирением, которое тот решительно не желал принимать.

– Что на вас нашло? – спросил доктор. – Прекратите ломать комедию, или я возьму вас за плечи и встряхну.

– Можете меня встряхнуть, доктор Фриборн, если вам угодно, – ответила Полли, – но я знаю, кто я и каково мое место.

– Вы решительная молодая особа, – сказал доктор, – но я не стану помогать вам в борьбе против собственного отца.

Полли ничего на это не сказала, только смиренно потупилась, и доктор Фриборн ушел.

Однако главный удар Полли нанесла, совершив полную перемену в своих нарядах. Все новые шелковые платья, которые наполняли такой гордостью сердце ее отца, сменились старыми из шерстяной байки. Весь Пламплингтон гадал, где они хранились все эти годы, когда их никто не видел. По воскресеньям платья были чуть лучше, сообразно приличиям, но такие же старые и из такой же дешевой материи. Для дочери десятника на пивоварне Полли одевалась достаточно нарядно и в будни, и в праздники, но ни в будни, ни в праздники она не была той Полли Пепперкорн, которую Пламплингтон знал последние года два. Никто не сказал ей ни слова, но весь город знал, что Полли готовится стать женой Джека Холликомба и жить на сорок шиллингов в неделю. И весь Пламплингтон сходился во мнении, что если она будет упорствовать, то Хикори Пепперкорн сдастся под натиском направленной на него артиллерии. Он не мог силком надеть на дочь шелковые платья, не мог и заставить ее, как, вероятно, сделала бы мать, будь та жива. Ему оставалось лишь рыдать и рвать на себе волосы, мысленно клянясь, что его таким не пронять. Его девочка никогда не станет женой Джека Холликомба. Он знал свою дочь и не боялся, что та выйдет замуж без его согласия. Она огорчает его тем, что ходит в затрапезных платьях, но он как-нибудь это переживет. Тем временем Полли тщательно следила, чтобы у ее отца не было повода отходить Джека тростью по спине.

В случае мисс Гринмантл все происходило куда более чинно. Мистер Пепперкорн определенно был настроен весьма решительно, и Полли тоже – как и Джек Холликомб. Однако Пепперкорн обсуждал свои дела прилюдно, и Полли не скрывала своих намерений, и Джек ходил гордый ее любовью. Мистер Гринмантл молчал о постигших его неприятностях, как могила. Он не обсуждал их ни с кем, если не считать разговора со злополучным влюбленным и нескольких слов, сказанных доктору Фриборну. До ушей доктора Фриборна доходили все неприятности в городе, и мистер Гринмантл, несмотря на мелкую обиду, не стал исключением. Доктору он сказал несколько слов о дурном поведении Эмили. Однако его напряженная прямая осанка, вытянувшееся лицо и постоянная морщина на лбу красноречиво говорили всему городу о его чувствах. Мистер Пепперкорн при всем желании не сумел бы так выглядеть. Атмосфера в банке была самая гнетущая. Оба младших клерка ее ощущали и не могли решить, жалеть им или ненавидеть мистера Филипа Хьюза. И если угрюмость мистера Гринмантла тяжело было сносить внизу, то что говорить о семейной гостиной на втором этаже?

Стояла примерно середина ноября, и для Эмили темные пасмурные дни тянулись уже почти два месяца. Несчастья Полли начались только в первых числах ноября. Обе молодые особы пришли к решению касательно своих воздыхателей примерно в одних календарных числах. Филип Хьюз и Джек Холликомб узнали, что их чувства не безответны, примерно в одно время. Однако беды Эмили проступили наружу за шесть недель до того, как Полли отправила своего кавалера к отцу. Первая сцена между Эмили и мистером Гринмантлом после того, как молодой Хьюз объявил тому о своих намерениях, была очень впечатляющей.

– Как это понимать, Эмили?

– О чем ты, папенька? – Бедная девушка не знала, как отвечать на такой допрос.

– Ко мне заходил один из младших служащих нашего банка.

Слова эти были столь же уничижительны, сколь и несправедливы. Весь Пламплингтон знал мистера Хьюза как кассира, и определение «один из младших служащих банка» подходило ему не больше, чем самому мистеру Гринмантлу – если, конечно, не иметь в виду возраст.

– Филип, наверное, – ответила Эмили.

Здесь мистер Гринмантл сам устроил себе западню. Молодой человек настолько растопил его сердце своей скромностью – или, вероятнее, той приятной манерой, которой пленилась и Эмили, – что управляющий стал называть кассира по имени. Таким образом он выказывал ему родительское благоволение; все, знавшие мистера Гринмантла, видели в этом обещание покровительства и не сомневались, что тот поможет молодому человеку продвинуться в жизни. Итак, мистер Гринмантл первым стал называть его по имени, однако решительно не ожидал такого развития событий. Он болезненно ощущал ту черную неблагодарность, которой отплатили за его доброту.

– Я бы предпочел, чтобы ты при упоминании этого молодого человека называла его мистером Хьюзом.

– Мне казалось, папенька, что ты называешь его Филипом.

– Больше не буду так называть. Никогда. Что он такое мне сказал? Может ли это быть правдой?

– Это правда, папенька.

– Ты хочешь сказать, что желала бы выйти за него замуж?

– Да, папенька.

– Силы небесные!

Эмили молчала.

– Можешь ты понять, что у этого молодой человека нет ничего, буквально ничего?

Что можно ответить на такие слова? Эмили знала, что хотя у молодого человека нет ничего, сама она получит значительную сумму. Других детей у ее отца нет. Она не питала чувств к молодому Грешему и питала чувства к молодому Хьюзу. Зачем ей весь мир, если она выйдет замуж за нелюбимого? Такому, твердо решила она про себя, не бывать. Но зачем ей весь мир, если она не сможет выйти замуж за любимого? И что за радость быть единственной дочерью богатого человека, если ее будут так тиранить? Все это она обдумала еще раньше, возможно, несколько переоценивая свои привилегии.

Однако положение Эмили Гринмантл существенно отличалось от положения Полли Пепперкорн. Эмили страшилась отцовской суровости, в то время как Полли нисколько своего родителя не боялась. Старый Хикори на свой добродушный манер боялся Полли. Она командовала и в доме, и вне дома по собственному усмотрению. Сказать по правде, Полли ничуть не сомневалась, что добьется своего, и, убирая шелковые платья, вовсе не считала, что прощается с ними навсегда, – напротив, ей думалось, как хорошо они пойдут будущей миссис Холликомб. В любом случае она, подобно Мальборо или Веллингтону, шла в бой с мыслями о победе, а не о поражении. Однако Веллингтон прошел долгую кампанию, прежде чем разбил французов, и Полли была готова к определенным трудностям. Эмили же не могла рассчитывать на грядущую победу.

Мистер Гринмантл обладал очень суровым нравом, и в его взгляде дочь читала свой приговор. Без единого слова он дал всему Пламплингтону понять, что не уступит. «Бедная Эмили, – сказал старый доктор своей старой жене. – Боюсь, ее ждут трудные времена». «Он вздорный старик, – ответила старая дама. – Не зря говорят, что джентльменом можно стать не раньше чем в третьем поколении». Ибо род миссис Фриборн был известен со времен Иакова I.

– Я хочу, чтобы между нами не осталось недопонимания, – сказал мистер Гринмантл. Он стоял спиной к камину, прямой, словно кочерга, от макушки до пяток. – Ты не выйдешь за мистера Филипа Хьюза.

Эмили не отвечала, только смотрела в пол.

– Не думаю, что он собирается взять тебя без денег.

– Он вообще не думает о деньгах.

– На что вы в таком случае собираетесь жить? Ты можешь мне сказать? Он получает в банке двести двадцать фунтов. Можно на это жить? Содержать семью?

Эмили покраснела, по-прежнему глядя в пол.

– Я скажу тебе напрямик, что моих денег он не получит. Если хочешь бросить меня на старости лет, бросай.

– Папенька, не надо так говорить.

– Не надо было тебе об этом думать. – И мистер Гринмантл глянул на дочь так, будто привел несокрушимый аргумент. – Не надо было тебе об этом думать. А теперь ступай, Эмили, и поразмысли о том, что я тебе сказал.