– Итак, Коллин, – начинает мама Эш, когда дверь ванной закрывается. – Как ты познакомился с нашей Эшлин.

– Вообще-то меня зовут Кольт, – поправляю я ее. – Мы познакомились, когда Эш какое-то время была моим репетитором.

– Кольт? – хмурится ее мать, по ее лицу пробегает смущение. – Да. Извиняюсь. У меня плохо с именами.

– Все хорошо. Эш предупредила меня об этом.

– Это ужасно. Уэйд подарил мне это ожерелье, чтобы помогать удерживать информацию. – Она перебирает бело-оранжевый кристалл на золотой цепочке, висящий у нее на шее. – К сожалению, несмотря на исцеляющие свойства кальцита, имена все еще ускользают у меня из памяти. Как же звали ее прошлого парня?

– Лукас? – щебечет ее отец. – Или все же Лэндон?

– Локленд? – она щурится, постукивая пальцами по подбородку.

– Нет, – отвечает отец Эш, качая головой. – Не так.

– Логан, – отвечаю я. – Его звали Логан.

– Точно! – мать Эш щелкает пальцами и улыбается мне так, будто я дал правильный ответ в последнем вопросе телеигры. – Я впечатлена тем, что ты знаешь это. У нас не было возможности познакомиться с ним, но, видимо, в конце все разрешилось, так ведь?

– Так и было, – соглашаюсь я.

– Но она привела тебя домой, – добавляет она.

В ее длинных светлых волосах проглядывает серебро седины. Она откидывает волосы на одну сторону и наклоняет голову, разглядывая меня сверху донизу, отчего ее волосы достают до бедра. Она по-своему симпатичная для свободного духом человека. Никакого макияжа. Длинная струящаяся юбка. Она ребенок цветов до мозга костей, и ее муж ничем от нее не отличается. Но если они думают, что я не настроен серьезно в отношении их дочери или что я похож на Логана, то сильно ошибаются.

– Или раз уж ты нам позвонил, ты сам себя пригласил, – уточняет Уэйд.

– Так и было, – объявляю я, переминаясь с ноги на ногу. – Я люблю Эшлин.

Нежность звучит странно, но хорошо. Будто я был создан для того, чтобы говорить это. Чтобы любить ее. Наверное, мне сначала стоило сказать это Эш, прежде чем выпаливать перед ее родителями, но уже слишком поздно. Они должны знать, что наши с Эш отношения абсолютно серьезные. И я никуда не уйду.

– Как и мы. Она наша сильная, независимая дочь, – объявляет Уэйд, засовывая левую руку в свои коричневые льняные рыбацкие штаны, пока его глаза горят от гордости.

И мне кажется, что он говорит правду, но это оставляет мне больше вопросов, чем ответов.

Это бессмыслица. Как они воспринимают их отношения и как их воспринимает Эшлин. Не говоря уже о моем коротком вчерашнем разговоре с Анжеликой. Мне стоило кучу нервов уговорить ее позволить нам остаться на один день.

Мое внимание переключается на все еще закрытую дверь ванной, за которой их сильная, независимая дочь собирает себя по кусочкам после их дерьмового замечания. Она раскрашена черными, желтыми и золотыми красками, а на стенах по обе стороны висят массивные портреты коренных американцев в традиционных головных уборах, на их лицах отражаются храбрость и целеустремленность.

Я немного набираюсь от них этих качеств и выпаливаю:

– Вы не против, если я спрошу кое-что?

– Абсолютно не против, – отвечает Уэйд.

– Почему вы никогда не перезваниваете ей?

– Прошу прощения? – хмурится Анжелика.

– Когда она звонит вам. Когда она пытается связаться. Вы никогда не перезваниваете. Вы никогда не спрашиваете, как у нее дела или как прошел день. Вы даже не утруждаетесь запомнить имя ее парня.

– Я… прошу прощения? – заикается она. Возможно, она удивлена моей наглостью.

Как и я удивлен их.

– Мы только приехали, а вы сказали, что собрались в веганское заведение, а пригласили нас присоединиться так, как будто это было запоздалой мыслью, – продолжаю я.

– Послушай, Коллин… – Уэйд стискивает зубы.

– Кольт, – поправляю я его. – Меня зовут Кольт. Хотя, сказать честно? Мне наплевать, как вы меня называете, потому что мне нет дела. Мне есть дело только до вашей дочери и ее счастья.

– И ты думаешь, что нам нет дела до счастья нашей дочери?

Я потираю лицо руками, но отступать уже слишком поздно, и раз уж я открыл эту банку с червями, мне придется заглянуть в нее.

– Нет, я думаю, что есть, но еще я думаю, что вы думаете, что раз Эшлин переехала, вам больше не нужно поддерживать ее и быть рядом. И, наверное, в чем-то вы правы. Потому что она в вас не нуждается. Эш сильная. И независимая. И умная. Охрененно умная, – добавляю я, и только потом понимаю, что выругался перед своими будущими тестем и тещей.

Дерьмо.

– Но она все еще хочет, чтобы вы были в ее жизни. Она скучает по вам. Она хочет быть близка с вами. Даже пока она учится в университете на другом конце страны. Даже когда она самостоятельно покоряет мир. Она все еще хочет быть со своими мамой и папой. И я думаю, вам стоит прекратить воспринимать это как должное, – продолжаю я, прочистив горло.

– Кто сказал, что мы воспринимаем наше родительство как должное? – Уэйд щурится. Не злобно. Почти оборонительно.

– Это и не нужно было говорить. Это и так видно.

– Послушай сюда… – Он делает шаг навстречу.

– Мне приходилось заламывать вчера руки по телефону, – напоминаю я, мое внимание мечется между двумя лицами с оборонительными выражениями. – Вы, может, и не заметили, но у вас были заготовлены тысячи причин, почему мы не можем приехать, и вы не соглашались до тех пор, пока не почувствовали, что другого выхода у вас нет.

– Мы часто заняты… – Анжелика отступает так, будто получила от меня пощечину.

– Понимаю, – говорю я в ответ. – Но если бы это был единичный случай, я бы поверил, но вы делаете это постоянно. Вы хотите присвоить себе звание родителей, не делая грязной работы. Это нечестно по отношению к Эш.

Нижняя губа Анжелики дрожит, когда она перебирает золотую цепочку и молчит, вжимаясь в бок Уэйда.

– Я не собираюсь продолжать читать вам лекцию, потому что мы оба знаем, что я не у себя дома, – добавляю я, смягчая тон. – Но если вам есть дело до Эш, а оно есть, я знаю, вам нужно начать показывать это. Не только когда вам это удобно. Не только на праздниках и прочем дерьме. Всегда. Потому что я могу гарантировать вам, что однажды сделаю Эш предложение. И я знаю, что она захочет, чтобы вы вели ее к алтарю. Но только если вы этого заслужите. А в последнее время? Этого что-то не видно.

– Слушай, Кольт… – бормочет Уэйд, потирая руками лицо.

– Мистер Питерсон, мой отец умер, когда я учился в выпускном классе. И я знаю каково это, – когда тебе дают много пространства. Каково, когда между разговорами проходит слишком много времени. Знаете, что бы я отдал за то, чтобы он снова мог позвонить мне? Чтобы снова услышать его голос? Вы все еще можете поговорить с Эш, но вы не делаете этого, – я усмехаюсь, когда в голове не укладывается то, как ее кровная родня не желает разговаривать с ней часами напролет. – Жизнь коротка, мистер Питерсон. Она коротка. И вы не знаете, как и когда она закончится. Я знаю, что вы не пытаетесь воспринимать свое родительство как должное, но Эш нужно большее. Ей нужно слышать, как вы ей гордитесь. Не я. Я уже знаю, какая она крутая, и я напоминаю ей об этом каждый день. Но ей нужно это слышать и от вас тоже.

Я поднимаю руки, сдаваясь, отступаю и медленно выдыхаю.

– Хорошо. Теперь я закончил. Извините, – я снова заставляю себя выдохнуть. – Я люблю вашу дочь, и хочу убедиться, что к ней относятся так, как она того заслуживает. Вот и все. Я люблю ее.

В коридоре так тихо, что можно было бы услышать, как падает булавка. Но я молчу, потому что я и так уже много наговорил, и вытираю вспотевшие ладони о джинсы.

И жду.

Просто… жду.

Что Уэйд ударит меня в лицо.

Что Анжелика выкинет меня из их дома.

Что они оба мне задницу откусят за то, что я перешел все границы. Потому что я не дурак. Я знаю, что именно это я и сделал.

Но им нужно было это услышать. Правду.

Хорошую.

Плохую.

И уродливую.

Неважно, как сильно она ранит.

Анжелика переплетает их с Уэйдом пальцы и подносит их к губам, пока они вступают в какой-то безмолвный разговор. Он смотрит на нее, несколько секунд хмурясь. Он кивает и снова смотрит на меня.

Сдержанный.

Колеблющийся.

Но уязвимый.

– Мы будем иметь это в виду, Кольт, – говорит он мне.

– Спасибо, – киваю я, благодарный за его понимание, но удивляюсь тому, как хорошо они перенесли мою речь.

Дверь ванной открывается, и Эш идет к нам, ее балетки тихо стучат по деревянному полу. Она складывает руки перед собой, выглядя так, будто она с другой планеты, если сравнивать с домом, где она росла.

Каждый сантиметр ее одежды подходит к ее волосам или цвету ее обуви, когда весь мир вокруг нее хаотичен и разбросан, но все так же идеален.

Мои губы растягиваются в улыбке. Мне нравится, что она выросла здесь

Здесь она научилась терпимости к людям. Принятию всех идей, какими бы странными они не казались. Здесь она научилась терпению. Пониманию. К тем, кто отличается от нее.

Как ее родители.

Как и я порой.

Наверное, поэтому я не чувствовал осуждения за все мои отвратительные решения.

Поэтому она встретила Блэйкли с распростертыми объятиями.

Наверное, поэтому она так долго терпела выходки Логана, но, думаю, она научилась из собственного опыта.

Что приемлемо. А что нет.

И за это я люблю ее еще больше.

Если бы только она чувствовала, что ее ценят и принимают за то, что она не такая, как все.

– Простите, что я так долго… – говорит она, натянуто улыбаясь и заправляя прядь волос за ухо.

– Мы так тобой гордимся, Эшлин, – мама Эш перебивает ее, втягивая в объятия.

Ее отец присоединяется к ним, обнимая их обеих.

– Так, чертовски гордимся, малышка. – Он целует ее в макушку. – А теперь поехали, пообедаем и поболтаем. Куда ты хочешь. Мы с мамой можем и потом поесть в веганском заведении. Мы поедем туда, куда хочешь ты. Мы угощаем.