Есть, как мы уж с вами обмолвились, такая река в Симбирске-Ульяновске – Свияга. Одна из немногих, чье течение идет наперекор волжскому. Бережка у Свияги крутые, поворотные, омуточки глубокие, и ласточкам там – раздолье, и рыболовам. А хочешь спрятаться, укрыться – лучше свияжских тростниковых зарослей скрывища не сыщешь. Это я к тому, что история одна с дедом Иваном приключилась, свияжская история. Когда? В то далекое время, когда дед Иван вовсе не дедом был, а безусым юнцом, можно сказать – мальчишкой.

Началось с того, что зачем-то взбунтовались белочехи. Царское правительство в Первую мировую из пленных словаков и чехов, не желавших проливать кровь за Австро-Венгрию, лепило небольшие легионы. Война завершилась, а соединения эти военные – остались. И в Гражданскую выступили против советской власти. Впрочем, пусть в глобальную историю вдаются историки. Кто там был прав, кто виноват – не разобрать теперь! У нас история своя – свияжская. Волей судьбы получилось так, что шестнадцатилетний дед Иван, успевший уже записаться в ряды красноармейцев, оказался в симбирской комендатуре. Привели его туда под белы рученьки, чтобы суд чинить. А суд короткий – если красный, то к стенке. Или, коль повезет, в кутузку, для дальнейших разбирательств.

Город Симбирск хоть и большой, а все друг друга знают. Ну или почти все. На рынке городском видались, на волжских спусках, на переправах, на свадьбах. Да хоть в театре! Подгорье Симбирское – одна семья. Привели деда Ивана в комендатуру, усадили на скамейку перед дверьми, за которыми, значит, судьбы решаются. «Сиди, – говорят, – жди, вызовут вскоре». Дед Иван сидит-сидит, ждет сам не пойми чего. Когда металлический голос коменданта через дверь заслышит – по скамье ерзать начинает. Заерзаешь тут! Вдруг окликает его кто-то знакомый: «Ванька, ты что здесь?» Это Степка, сосед, с которым они на рыбалку на Свиягу-реку да на заливные озера ходили. Он тут, в комендатуре белочешской, писарем служит, ворох каких-то бумаг коменданту тащит. «Да вот, – не теряется дед Иван, – голову сейчас сложу, все же подтвердят, что за красных повоевать успел. Да какое повоевать – выстрела ни одного сделать не довелось». Степка ему: «А че тебя не охраняет никто?» Дед Иван в ответ: «Не знаю, привели, посадили, жди и не волнуйся – разберут твою участь». Тогда Степан, деда Ивана сосед и по рыбалкам товарищ, на дверь глазами показывает, но не на комендантскую, а на ту, где во двор выход. И подмигивает. Туда, мол, только туда. Дверь-то полуоткрыта, и видать сквозь щель, как по двору куры гуляют. Дед Иван шасть, а там сквозь дыру в заборе, а там из города долой в самые глухие и топкие свияжские дебри. До ночи в воде по горло простоял, какой звук подозрительный, шаг чей-нибудь заслышится – под воду. Только в темноте на берег выбрался. Построил дед Иван себе неприметный шалашик, сладил удочку из лозины, нитки и булавки. И целую неделю прятала Свияга-река деда Ивана, рыбой кормила, поила чистой своей родниковой водой. Заодно и комариными армиями, конечно, по ночам испытывала, и мошкой. И жаром палила. И холодом пробирала. Но продержался дед Иван в своем укрытии. Столковался со Свиягой родной.

А там и Железный Гай в город вошел, и стал славный мой пращур одним из самых храбрых бойцов Железной дивизии, и получил в бою ранение, и до конца жизни берег фотографию, где он рядом с Гаем Дмитриевичем Гаем запечатлен.