– На Кобылье не ходите, – напутствовал дед Иван. – Там окуни рыжие и кобылой пахнут, потому что переправа через озеро, табуны гоняют. И мелочь не собирайте, мне ж ее чистить потом. Насади́те выползка или хлебный шар скатайте и ждите. Пусть три-четыре рыбины поймаете, но зато каких!

Виха любил, чтобы вода в озере была совсем тихая. Чтобы каждый кружочек, расходящийся от поплавка-пробочки, замечался глазом. Если только вдруг поднимался ветер и разгонял рябь, Виха сразу же сматывал удочки, менял место. Его идеал – зеркальная водная гладь.

Женька Горский много шумел – делал Догана или, по-другому, доганил. То крючок за ветку ивняка зацепит при неловком забросе, а потом начинает тянуть что есть силы, пока удилище не сломается или крючок не разогнется. А чаще просто падал в воду с неимоверным шумом. К тому же Горскому, как и Вихе, нужен был клев постоянный, бесперебойный: пусть окуньки меленькие, баклешки попадаются, ершики, красноперки, но главное – чтобы рыба бралась одна за одной. Митька же знал толк, выбирал самое заросшее, труднодоступное место на озере и терпеливо ждал крупную рыбу, глядя на застывшие поплавки.

А Батька пока еще ничего не знал, ему просто объяснили, что когда поплавок потонет, тогда и подсекать нужно.

Перед выходом на рыбалку – разве заснешь! Батька еще не знает толком, что такое рыбалка, но в необъяснимом светлом волнении ждет всю коротенькую июньскую ночь, когда в окошко постучится Виха.

И первое, начавшееся еще в Пионерском переулке путешествие друзей в заливные луга привело их к озеру Изумор, хоть и запрещалось дедом Иваном даже и думать об Изуморе – все ж далековато для малых ребят! Но запрет нарушить всегда тянет. На Светлое еще успеется. А это же сам Изумор!

– Смотрите, как тихо! – шептал Виха, пробираясь к таинственной воде. – Каждый всплеск виден!

– Эх, Доган! – базлал Горский. – Лучший крючок зацепил, сейчас в воду за ним полезу, а Трезор его знает, глубоко здесь или нет…

– Ну вы тут потешьтесь, а я в самом конце озерка устроюсь, и не подходите, не шугайте мне рыбу, – попросил Митька.

А Батька ничего никому не говорил. Он размотал удочку, забросил, поплавок поехал в сторону и утонул. Батька подсек, с шумом поднял к поверхности воды и выволок на траву красивую, забронзовевшую красноперку. И с той самой секунды забыл обо всем другом, кроме рыбалки. Нет, он вспоминал иногда, конечно, но по большому счету – забыл. И каждая поклевка была для него счастьем.

И нет, не послушал он советов деда Ивана, своего отца, и на его кукане уже вскоре болтался целый ворох средней и мелкой озерной рыбешки. У Вихи с Доганом – примерно та же картина.

– Митька! Митька! – звали ребята своего более опытного попутчика. – Иди скорей к нам, здесь каждую секунду берет!

– Здесь закиду не дает, Митька! – восторженно кричал Горский. – Доган его знает почему!

Но Митька только шипел в ответ из своего потайного места:

– Да ловите, ловите вы свою мелочь, только тише, не шваркайтесь там, помолчите хоть полчаса!

И вот рыбалка закончена. Виха, Доган и Батька едва волокут куканища с уловом. И выходит Митька. У него тоже кукан. Но рыба на кукане одна – огромная озерная сорога. Килограмма на два. С крупной чешуей, с алыми плавниками.

И сразу же поблекли и потускнели уловы мальчишек, съежились густерки, суховато зашелестели на ветерке ерши и баклешки…

– Вы все не так делаете, – учил Митька. – Надо находить место, где мелочи меньше, поплавок передвигать к самой подсечке, чтобы насадка лежала на дне. И забрасывать в такие прогалы между травой, которые выводят на большую воду. Но не на середину озера, там тоже будет браться одна мелочь. А в самое окошечко…

Обратный путь труден. Солнце припекает, рыба, особенно ерши и окуньки, царапает ноги. Но ребята довольны. Батька, по просьбе мамы, собирает букет. Горский говорит, что он не Доган, если в следующий раз не поймает такую же, как у Митьки, сорогу. Виха сетует: «Поздно вышли. Самая тишина – перед рассветом. Самая тайна. А мы уж по солнцу пришли. Дрыхнуть меньше надо! В следующий раз – чтобы затемно и чтобы только сюда, на Изумор!»

А везунчик-Митька помалкивает.

Наконец дома.

– Мы на Изуморе были, на Изуморе. Какое озеро красивое! – лепечет Батька, не обращая внимания на грозные взгляды деда Ивана.

– А цветы какие замечательные ты мне принес, – радуется баба Катя, – и подмаренник, как я и просила!

– А вот меня не послушал, – ворчит дед Иван. – Как мне это все сейчас чистить, выбрасывать рыбу грех, если что поймано, должно пойти в дело – таков рыбацкий закон… Вон Митька – это рыбак, охотник. А вы… Мить, ну хоть ты бы их, балбесов, выучил!

– Да я им говорил, дядя Вань, – но разве они согласятся поклевку часами ждать, когда мелкота без перебоя тербанит…

Чуть позже, под мягким прищуром бабы Кати, дед Иван тоже смягчается.

– Всех окуньков сразу в уху, чтоб чертям было тошно, а белешку, Катюш, затушишь с овощами, как ты умеешь?

– Да, – соглашается баба Катя. – Только чисти скорее, пока не пропала.

Дед Иван располагается во дворе, с кряхтением достает доски для чистки рыбы, и, глядючи на это, к нему сходятся-сползаются все коты Пионерского переулка.

– И пескарей где-то заарканил, и ершей, да мелких, да колются как… И их в уху тоже – чтоб чертям было тошно!

Но Батька уже не слышит отцовского незлого ворчания.

Ему снится, что он снова собирается на озера со своими лучшими друзьями, и в окошко дома на Пионерском, как и договаривались с вечера, тихонько стучит Виха.

* * *

…Вскоре случится война, и Митька уйдет на фронт. Баба Катя испечет ему с собой в дорогу пирожков. И через месяц его убьют.

* * *

Обратная дорога с Черемшана начинается уже в мартовских мягких сумерках. На Мелекесскую трассу выворачивает наш знакомый заводской автобус – с рюкзаком за плечами. Виха едет вместе с Батькой, конечно. Он сделал уже пару лишних глотков из своей фляжки, снял ушанку, тряхнул темными с проседью волосами и начал вспоминать-разговаривать.

– В Пионерском бываешь? Редко? Помнишь, как Доган у дяди Вани лучшую удочку взял на денек, а принес – всю передоганенную? Женька на Север, значит, подался, ну на то он и Доган. А как там дядя Ваня? Держится? И тетя Катя? Поклон им от меня. А Митьку помнишь, как спас тебя? Прямо за кудри и выволок. Эх, жаль Митьку… А я Тростяное и Окуневое часто во сне вижу. И Светлое. Твое ненаглядное. Ты еще все кашки эти ромашки хреновы там собирал, ну такие желтенькие. Точно-точно, подмаренник. Но Изумора – жальче всего! Изумора… Я, знаешь, иногда думаю: а как бы их вернуть, озера наши, они же на дне так и остались, никуда не делись. Может, все еще образуется?

Широко размахнувшись, бросает он ушанку себе под ноги и голосит на весь автобус:

– Шапки прочь. В лесу поют дрозды…

Голос его не такой, как утром – чистый и веселый. Закрадывается в его песню что-то грустное, какая-то нота потерянности.

И весь автобус подхватывает эту странно звучащую ноту:

– Для души поют, а не для славы…

* * *

…Мы с Батькой на «Мошке» – маленьком омике. Посреди волжского моря. Напротив симбирского крутого берега. Ветер. Волны. Перебегают барашки друг через дружку, перезахлестываются… Батька показывает мне на серую, непроглядную и неприветную воду:

– Вот где-то здесь, по моим расчетам, было Светлое. А та-а-ам, подальше, за теми, нет, под теми бакенами, вглядись – сам Изумор!

…Через много-много лет я бережно разворачиваю старую карту. Да не просто абы какую – водную. Карту заливных симбирских лугов с аккуратно, любовно я бы сказал, обозначенными-отмеченными озерами. Сколько их! Всего легче найти Волгу и воложку. От одного только слова «воложка» веет свежестью, веселой прохладой, тебе точно бы передается ее упругая быстрина. А вот, рядом с Шавыринской протокой, Лебяжье озеро. Вспомнилась Батькина байка про лебедя-подранка, которого выкармливал до поздней осени здешний лесник и поставил-таки на крыло. А весной лебедь вернулся и будто бы узнал своего старика… Рядом с крошечными круглыми точками сокращение «земл.». Землянки то есть, береговые скрывища рыболовов-отшельников, что могли жить в земляночках своих месяцами. Чувич, Запорное, Окуневое, Тростяное, Банное, Кобылье… Ох уж это Кобылье! Дед Иван обычно напутствовал перед рыбалкой мальчишек: «Только на Кобылье не ходите – окуни оттуда кобылой пахнут, и сами рыжеватые такие, кобылистые. Только не на Кобылье!..» Ну, понятное дело, берега пологие, удобные, испокон приводили сюда на водопой лошадей – потому и озеро так назвали. Вот избушка бакенщика, точно – она, недалеко от плотов. Светлое, Дубовое…

А где же Изумор? Все озера из отцовских рассказов на месте. Только Изумора не разглядеть. Беру Батькину лупу – ручка слегка потрескалась, стекло чуть помутнело – и склоняюсь над картой, увеличивая то ее заломанные уголки, то середину. Будто путешествую по странному, непознаваемому, навсегда ушедшему миру. Остров Лисий, Сомовьи ямки… А вот и, в самой чащобе, среди островков и проточек, река… Зумор.

Но это же не озеро, а река. Зумор – одно. Изумор – другое. Батька что же, додумал букву, которая все изменила? Увидел то, чего нет? А может быть, он знал больше, чем любая, даже самая подробная карта? Было ли оно когда-нибудь, волшебное лесное озеро?

Я и сейчас продолжаю разгадывать тайну Батькиного Изумора…