– Ж-ж-живые организмы! Простите меня, ж-живые а-а-а организмы!..

Кто это говорит и, главное, о чем? И кому?

Объясняю подробно. Говорит Андрей Воркунов – поэт. Причем один из самых ироничных в мире. «От Николаева ушли родители…» – это не народное, если что, это его. А обращается он к хаотично копошащимся на дне огромной кастрюли… ракам. Да-да, прекрасным волжским ракам, которые вот-вот должны стать закуской. Первостепенной! Наша веселая компания уже разместилась за импровизированным столом, устроенным прямо на берегу волжского залива. Ветерок с воды, вечер солнечный, мягкий, разговоры так и льются, а пиво – холодненькое, от которого запотевает стакан, – пока приберегается. Ждем раков. Большую горку – красных, свежих, дымящихся. С укропчиком и лимончиком. Сегодня из воды! Мы с Таточкой уже три дня проверяем и переставляем парочку наших самых уловистых, ударных раколовок, чтобы не ударить в грязь лицом перед коллективом. А коллектив подначивает: «Десять раков на литр пива это мало, но все же. Значит, с вас – полсотни минимум». Мы, переглядываясь, соглашаемся, мы понимаем, что нужно держать марку. Мы стараемся. Опускаем раколовки под глухой коряжник, под глинистые яры, в ямки-омута, и постепенно набирается приличный улов. Это ведь изысканный, кто понимает, деликатес – раки, сваренные на берегу. Да под пиво. Где такое еще попробуешь, когда? Раковаром же назначен Андрей – человек хоть и городской, но бывалый.

– Что-то отесь долго, – беспокоится Алиса, его жена. (Она почему-то именно так называет Андрея.) – Пойду гляну, как он там. Зачем-то на мостки с ведром бегал… Отесь, раки готовы?

Алиса Орлова – поэт и фристайлер. Блестящий журналист. Она крутая. Знаменитый Ли Си Цын. Для нас с Таточкой – ребята просто Лисик и Андрей. Наши давние лучшие друзья. Да что там друзья – родные люди. Таточка и Лисик вообще считают друг друга сестрами, и их часто путают.

Андрей, он флегматичный, неторопливый, обстоятельный. И при этом очень спортивный, точный в движениях. Для меня, увальня, и близко непобедимый в футболе и теннисе. Прежде чем сказать что-то или сделать, все тщательно прикидывает-продумывает. Как бы выстраивает возможную динамику. И слова проговаривает неспешно, с чуть заметным заиканием, добавляющим его речам мелодичной выразительности. И чем важнее, значимее слово – тем дольше тянется перед ним гласная.

– Ч-чуваки, – скажет он, бывало, – а-а-а ч-что это у В-Вани майка сегодня полосатая? Он так под окуней, ч-что ли, косит, ч-чтобы они его на рыбалке за своего а-а-а приняли?

Лисик – другой. Порывистый, угловатый, резкий. Если разгонится в ходьбе – не догонишь. Если увлечется какой-нибудь идеей, например написанием новой книжки, то уйдет в нее с головой. И в идею, и в книжку. А в итоге запишет музыкальный альбом. Лисик все принимает так близко к сердцу, что кажется новым людям отстраненным. Но Лисик не отстраненный. Лисик – сопереживающий. Соучаствующий. И многим своим неравнодушием сумевший помочь.

Например, мне. Прилетели с Таточкой в Москву на какое-то выступление. В гостинице разместились, отдохнули, вышли пообедать. Тут Лисик бежит, конечно. «Вы что, – кричит, – с ума сошли, почему не у нас с Андреем, в Марьино? Мы специально выделили вам с Ваней отдельную комнату, все там подготовили, подошли с душой. – Лисик делает многозначительную паузу. – И пожрать есть». Лисик всегда так говорит – будто цитирует одновременно умную красивую книгу и нарочито грубоватую детскую не то песенку, не то считалочку. «Хорошо, хорошо, – соглашается Таточка, – только выступим завтра – и к вам. А сейчас перекусить бы. Ване, если можно, борща. Он всегда и везде просит борща. Не ухой единой!»

– Борща? – громко переспрашивает Лисик. – На фига?

– Понимаешь, Лисик, – объясняюсь я, – в новых местах обязательно пробую борщ, поскольку он везде разный. Составляю потом борщ-топы.

– Понял, – кивает Лисик, – фишка у тебя такая. Сейчас обеспечим.

И затаскивает нас в какое-то хорошее, уютное местечко, а сама бежит заказывать еду. И что-то долго не возвращается. Мы с Таточкой подходим и застаем такую картину: Лисик убеждает здешних распорядителей пищи хоть из-под земли достать борщ для такого человека.

– Девушка, ну нет, кончился, возьмите окрошку, возьмите грибной суп, возьмите солянку – свежая!

– Как это нет, как это солянку, как это во всей Москве, с ее великими традициями, закончился борщ? Треш какой-то! – гиперболизируют патриотичный Лисик. – Вы посмотрите, ведь перед вами… – она мгновение думает, как выгоднее меня презентовать, а я, в куртке с кленовым листом, бородатый, блаженно улыбаюсь, – перед вами… канадский профессор, всю свою жизнь мечтавший побывать у нас в России и попробовать, представьте себе, суп из свеклы. Что, облом?

Причем Лисик не говорит, а кричит, четко проговаривая каждое слово, как будто для иностранцев.

– Канадский профессор!

– О да, ес, – поддакиваю я Лисику, ломая слова, – я есть профессор из далекий Канада, клен, лосось, хоккей, но борщ нет, иметь мечта на динер.

«Там каких-то иноземцев чумных, подозрительных, принесло, борща требуют, – доносится из подсобки тревожный шепот, – особенно этот, бородатый, совсем отморозок, сготовьте им, да получше, а то еще попадем в историю!..»

Так я стал, благодаря Лисику, отморозком и канадским профессором. И поел борща.

Хорошие они человеки, Лисик и Андрей, талантливые. И природу по-своему очень любят. Почему по-своему? Потому что – открою маленький секрет – абсолютно городские жители. Москвичи, чего уж там. И если Андрея, в силу того, что он путешественник бывалый, еще можно представить в болотных сапогах, или за веслами, или за разведением костра в сыром осеннем лесу, то Лисик – это такой кубист на пленэре. Видит в окружающем пейзаже что-то совершенно свое, не сливаясь с ним, а эффектно контрастируя. Идут Лисик с Таточкой за грибами, по хорошему густому лесу идут, хранящему дух грибницы. «Так далеко забрались, – ноет Лисик, – зашли в заколдованный лес. А грибов-то накось!» Таточка в ответ улыбается: «Остановись, сестра! И под ноги посмотри – на что ты сейчас хотела наступить?» Лисик не ахает, она выражает эмоции как-то по-другому, неуловимо, хотя умеет удивляться совершенно по-детски. И как не удивиться – у нее прямо под ногами не очень-то даже и спрятавшиеся в листьях и траве подберезовики. Только Лисик не знает, «как их зовут». Резкий шаг назад – и жертвой Лисикиной неловкости-неосведомленности становится боровик, нахмуривший, как в мультике, брови. О рыбалке и говорить нечего. Лисик и удочка – несовместимы. С другой стороны, я не встречал никого, кто бы, скажем так, столь отчаянно и возвышенно-поэтически любил бы жаренных прямо на берегу, у воды, линьков. Мы с Таточкой охотились за капризными линями-обманщиками специально – для Лисика, истинного их ценителя. Лини – кайфоломы известные, еще неделю назад шли и в вентеря, и на удочку, а сейчас, как специально, попрятались по камышиным, со всеми удобствами, квартирам. Выманивай их, соблазняй. Все утро можно прождать линевую поклевочку. Но оно того стоит. Видя сковороду с линями, Лисик приподнимается с места, и начинает урчать, и что-то приговаривать, и меняться в лице. Как будто нечто глубоко, очень глубоко запрятанное, первоприродное просыпается тогда в Лисике.

Весь год Лисик и Андрей работают, подчиненные напряжному московскому ритму. Но приходит августовский день, когда на солнышко хочется смотреть не сквозь городской смог. Когда зовут отражения на вольной воде. Когда настает пора вернуться. Вернуться? Да-да, ничего странного. Лисик ведь сам из наших волжских краев. И вот какая проникновенная речь рождается в такую решительную минуту:

– Больше не могу. Не мо-гу. Не вынесу. Забыла, какого цвета небо. Забыла, как поют птицы. Дом. Комп, метро, офис. Офис, метро, комп, дом. (Для батла сойдет, нужно запомнить!) Так же двинуться недолго. Отесь, собирайся! Хочу на Волгу, на острова. Хочу подышать волей и насладиться синей волной родины! Хочу в отрыв.

Лисик тоже, не хуже моего, может быть патетичным.

Андрей, опираясь на кой-какой опыт прошлых лет, замечает:

– Там ведь к-комары, и удобства в-во дворе, и вай-фай а-а-а капут…

– Вот и хорошо, что капут! Мне как раз нужен детокс. Удобства – потерплю, я фристайлер и рокер, а не снежинка. И комаров сроду не боялась.

Короче, ребята собираются к нам с Таточкой, на Волгу, проникнуться синей волной Лисикиной родины.

На вокзале Лисик первым делом порывисто объявляет:

– Сначала взяла путевку на неделю. Но что такое неделя? Пролетит – не заметишь. Время так быстротечно… Продлила до двадцати дней. Вот это релакс. И отдохнем, и накупаемся, и загорим. И линей пожрем прямо на берегу! Отличный варик! Правда ведь, Отесь?

Андрей, взваливая на плечи здоровенный рюкзак, молча соглашается. Но чуть погодя, выдохнув, жалуется:

– Ч-чуваки, родные! А-а-а, Лисик уже э-э-э много д-дней говорит только про а-а-а Волгу, как а-а-а она будет плавать почему-то за а-а буйки, поедать каждый вечер сковороду а-а-а линей, собирать на каких-то а-а островах какие-то а-а-а г-грибы, хорошо если не э-э-э галлюциногенные, еще она решила, что хочет зачем-то а-а-а раков с пивом… В общем, мне а-а-а немного с-страшно.

Лисик тем временем в неповторимой своей лапидарно-пространной манере спрашивает у меня про Пеший рынок, знакомый ей издавна.

– А великолепные помидорные развалы остались? На Пешем самая вкусная была помидора, настоящая. Помидорное царство! В Москве не купишь. Ни за какое баблишко!

– Да погляди, – говорю я, чтобы еще больше раззадорить азартного Лисика, – на каждом углу сейчас помидоры. В принципе, недорогие.

Лисик смотрит как бы сквозь меня, не удостаивая ответом, и бежит на Пешку. Лишь к вечеру подчаливает она к нам домой, гордо высыпая на стол разноцветные помидорины всевозможных, как я понимаю, сортов. Тут и «Бычье сердце», и «Малиновый звон», и «Черный принц», и пересортица. И мятых немало, и треснувших.

– Настоящие, дачные, с земли! У каждой – свое выражение лица! Отесь, погляди, не из парника, не из целлофана гребаного – с грядки! Помидорный рай! Вот эти, темненькие, – хвалится Лисик, – взяла всего по триста.

– По триста всего чего? – уточняет Таточка, широко раскрывая глаза.

– Рублей, не долларов же. В Москве такие по пятьсот, а здесь, на родной Пешке, можно сказать, по дешевке! Есть счастье.

Мы не разуверяем Лисика, соглашаемся – да, по дешевке, да, счастье, хотя прекрасно знаем, что в эту пору самые бессовестные спекулянты продают помидоры по полтораста. Максимум. И только Лисику по силам разыскать помидорный рай по такой невероятной цене!

Отесь, то есть Андрей, стирает пот со лба:

– Чуваки, в этот раз мне а-а-а действительно с-страшно за нашего а-а-а Лисика.

…На так называемой «природе» в первый же день Лисик успевает простудиться, обгореть и чуть не утонуть в синей волне своей родины. Вдобавок ее кусает какой-то настолько зловредный комар, что начинается нешуточная аллергия. «Хорошо еще, – резюмирует Андрей, старательно измельчая в порошок антиаллергенную таблетку для скорейшего Лисикиного спасения, – что наш дорогой а-а-а Лисик не успел отправиться на острова за а-а-а грибками».

– Слушайте, дело серьезное! – умоляюще выступает подлатанный Лисик поздно вечером, на нашем экстренном походном совете. – Я тут еще одни сутки не выдержу. Просто не выдержу. Не смо-гу. Не варик ни разу. Солнце вообще жжется как оглашенное. Песок раскаленный, адски! Чьи-то дети все время орут. Мухи. Слепни. И эти, беспредельщики…

– Сука, а-а-а оводы, – подсказывает Андрей.

– Вот именно, сука, оводы! И даже интернета нет! Пещерный век! И кто-то под кроватью скребется. И сортир, блин, во дворе. Вы издеваетесь?

И она укоризненно глядит сквозь нас и каждому из нас в душу: «Нет, не смо-гу!»

Всем нам, в отличие от Лисика, отдых вполне по душе. «А-а-а заходит!» – как сказал Андрей. Конечно, с издержками, конечно, с элементами аутентичного волжского хоррора. Да где ж его, хоррора-то, нет? И мы поочередно и все вместе уговариваем категоричного Лисика пойти на компромисс – продержаться не двадцать дней, разумеется, ни к чему такие жертвы, но хотя бы недельку. И не много, и не мало. Самое то.

– У а-а-а Таточки и Вани, – находит в нужную минуту решающий аргумент Андрей, – большие планы на линей, а-а-а просто наполеоновские, и на раков – к пиву!

Тут Лисик сдается. Против линей и раков ему не устоять.

– Отесь, ну обещанные желанные раки-то готовы у тебя? Или все еще на кривой собаке? Все ждут!

Через несколько минут Лисик и Андрей торжественно шествуют к нашему столу, Андрей несет огромную кастрюлю. Все оживляются в предвкушении прекрасных волжских раков.

– Отесь, – едва сдерживает смех Лисик. – Андрей, у меня не получится. Расскажи людям сам.

И Андрей рассказывает:

– Понимаете, друзья, выяснилось, что я никогда раньше не варил а-а-а раков. Ну то есть никогда. Не занимался таким а-а-а безобразием. Думаю – когда-то надо начать. Налил воды в а-а-а кастрюлю, запустил туда раков из а-а-а ведра, включил газ. Пока собирал а-а-а специи, заметил, что раки а-а-а по кругу стали а-а-а бегать. И тут только вспомнил, как а-а-а Лисик предупреждал, что бросать надо в кипящую воду, только а-а-а в кипящую. Я раков снова пересадил в ведро, пока вода-то а-а-а закипит. А они копошатся еще сильней, возбудились от нагрева. Я им говорю: «Простите меня, живые а-а-а организмы!» А они не прощают, смотрят из ведра а-а-а укоризненно. Ну я отнес ведро на мостки и всех раков а-а-а выпустил. Весь Ванин с Таточкой залов. Говорю, возвращайтесь в родную стихию, живые а-а-а организмы. И а-а-а чуваки, главное, так быстро и как-то радостно а-а-а поплыли. Только почему-то задом наперед. Это не от а-а-а нагрева? Они и нагреться-то успели на пару а-а-а градусов…

Первым из-под стола, покраснев, как вареный рак, от смеха, выползаю я. Следом Таточка. Мы спрашиваем в один голос:

– А кто же в кастрюле?

– А-а-а креветки, – невозмутимо отвечает Андрей. – Захватил из города пару пачек мороженых, на случай, сука, а-а-а неурожая.

– Ну раз так, пойдемте пиво пить у Николаева, – переиначиваю я, исходя из контекста, строчку Андрея. – Без раков, зато с креветками.

И мы валимся обратно под стол.

* * *

Вот я назвал Андрея и Лисика городскими людьми, а куда им деваться-то, в мегаполисе? До ближайшей живой водички ох как далеко. Это мне можно вольготно махнуть на все дела и махнуть на волжскую дамбу. Хотя бы на пару часиков. Не заповедник, конечно же, но и лебедя весной можно приметить, и с ужиком, тоже любителем рыбешки, пошептаться, и надышаться ветром, приносящим в сенокосную пору дух луговых цветов.

А чтобы удобнее было махать – придумали мы с Таточкой, поддерживающей меня всегда и во всем, хитрость.

В конце апреля, когда разливается Волга и кренятся от напора воды веселые бакены, мой рабочий портфель, а работаю я в очень-очень серьезном вузе, тоже становится очень-очень серьезным – он раздувается, набухает, тяжелеет. И мои любимые коллеги-преподаватели здороваются со мной серьезнее обычного:

– День добрый, Иван Владимирович! Наверное, из архива? Наверное, новые материалы для научной монографии?

– Наверное, – отвечаю как можно уверенней.

– Иван Владимирович, дорогой, привет! Наверное, из библиотеки с таким-то портфелем – вон лямка аж в плечо врезалась!

– Не наверное, а так оно и есть – из библиотеки. Из фондов!

Встречаю в коридоре и девчонок-отличниц:

– Здравствуйте-здравствуйте-здравствуйте, Иван Владимирович, – подлетают они ко мне, радостно щебеча. – Наверное, у вас в портфеле наши контрольные, которые вы нам уже две, нет, три недели раздать обещаете?

– Уж наверное, – говорю как можно более строго и зачем-то поправляю очки. (Как же люблю я вас, студосов моих бестолковых!)

Прохожу коридором, бросаю взгляд в окно – а там Волга, ведь серьезный вуз находится прямо на Набережной, и всегда можно постоять у панорамного окна, посмотреть на воду. А это многое для меня значит. Спускаюсь, меж тем, по лестнице и помаленьку двигаюсь к выходу. Там ждет меня еще одно приветствие:

– Профессор, здоров! После шмотки в подсобку можешь закинуть, чтоб лишний раз не таскать. Ну, давай, ни хвоста ни чешуи!

Это здешний завхоз, мой верный помощник, правильный чел. Он, в отличие от других, понимает что к чему.

А что, спросите, к чему? И при чем, спросите, тут хвост и чешуя, и после чего это можно оставить в подсобке шмотки?

Известно – после рыбалки.

Нет, не поймите меня неправильно, в портфеле моем и материалы для самой настоящей научной монографии, и новые книги из библиотеки для студосов, и стопки их контрольных, и много еще чего правильного и, главное, серьезного. Однако, помимо всего этого, имеется там в весенний денек и другое. Может быть, самое главное. А именно… портативный спиннинг, и коробочка с червяками, и снастишки кой-какие, и специальные рыбацкие брюки, аккуратно сложенные Таточкой, чтоб можно было переодеться перед рыбалкой…

Выскочишь на улицу – и чуть ли не бегом к воде.

…Когда, на какой-то литературной встрече, я нарисовал эту картину своему другу, Сереже Зенкевичу, великолепному поэту, хранителю архивов и писательских мемориев (не зря же он внук легендарного акмеиста!), Зенкевич долго смеялся.

В его глазах, сосредоточенных на книжной строке, вдруг заиграла Волга.

– Я тебя сразу представил с огромным портфелем, в котором спрятаны удочки. И как ты опасаешься, чтоб червяки не расползлись в неположенном месте, где-нибудь рядом с диссертационным советом!.. Знаешь, Ваня, – признался он немного грустно, – завидую я тебе. Для меня то, о чем ты поведал, – очень желанный мир. Но недосягаемый. А ведь я тоже – в душе рыбак. И даже помню рецепт изготовления секретной насадки.

Нужно представлять себе Сережу. Бывает, плывешь на лодке, а к якорной веревке, волочащейся за кормой (по моему, конечно же, недосмотру), примагничивается всякая озерная флора и фауна – зеленые нити водорослей, острые листья рдеста, вездесущая элодея, улитки, водомерки и бог еще знает кто и что. Целый стог озерной жизни во всех ее срезах тащится за тобой по воде. Озеро, живое и отзывчивое, своенравное и непознаваемое, не хочет так просто отпускать тебя, держит. Когда же Сергей начинает говорить, то за речами его тоже тянутся бесконечные сплетения – литературных фактов, дат, цитат, историй, чьих-то жизней и судеб, и ты оказываешься приобщен, слушая щуплого и невысокого Сережу, к высочайшему словесному искусству. И оно тоже тебя не отпускает.

– Ну вот приедешь на Волгу, на родину деда, и рванем на рыбалку! – восклицаю я запальчиво.

Сережа ничего не отвечает. Он тихо улыбается, как будто бы мысленно забрасывает удочку в кувшинковое окошко, наживив крючок секретной, только ему одному ведомой насадкой.