Когда я впервые увидел Таточку, то очень боялся рассказать ей о рыбалке. Признаться в своей водной страсти. Не поймет еще, засмеет. Она… она такая… удивительная… Где ее легкая изящная походка и где мой заболоченный комариный берег! И когда Таточка начала расспрашивать меня про подозрительно густой загар, отчерченный на лбу козырьком кепки, я принялся брехать, что просто быстро загораю, даже в городе…
– Хоть клевало? – просекла и пресекла мою брехню Таточка, разоблачив меня совершенно своим коротким вопросом. И разоблачив себя – страстного рыболова, для которого я всегда буду верным Евсеичем.
Я только рот раскрыл. И тут же бросился сочинять про неслыханный клев в невиданно красивых местах. Так мы и стали напарниками – по жизни и по рыбалке. Да и отделить ли одно от другого?
– Чтобы поймать большого карася, нужна выдержка, необходимо упорство и мастерство, – объяснял я Таточке что к чему. – Поначалу у тебя будут клевать пятачки[17], но постепенно ты научишься…
В первую же нашу рыбалку Таточка выудила громадного карасину, оставив меня с открытым от удивления ртом и моими жалкими карасишками далеко-далеко позади…
И вот однажды мы отважились провести целый летний месяц на Большом озере, о котором я столько успел уже рассказать Таточке.
Мы решили отправиться в маленькое озерное путешествие таким составом: я, милая моя Таточка и Сашка, ее сын, прикровенно родной для меня человек, которого любил и люблю. И называю Братиком. Сашка и есть мой Братик.
Батька, не очень-то приветствующий наши долгие отлучки, смягчился, когда узнал, куда именно мы собираемся. Но все же небольшой инструктаж по безопасности провел.
– Купаться – не купайтесь! – напутствовал он нас в дорогу. – Пустое баловство. Можно, если жара, окунуться в утреннюю водичку и на берег. А лучше облиться из ведра. Барахтаться и плескаться нечего – только утонете или простудитесь.
«Нэля! – закричал он маме, прибирающей на балконе семечную шелуху после обеда Курицы. – Нэля, они ведь утонут!» Но мама только рукой махнула. Через минуту, правда, выглянула с балкона: «Саша, в холодильнике, не забудь взять, твои конфеты любимые шоколадные. Им не давай, а то они, как в прошлый раз, все съедят. Это только тебе! Только тебе!»
– Поздно вечером, – продолжал Батька, – по Мостотряду не шатайтесь! Ване кажется, что он всех знает, но прошло уже много времени, там все чужие. Полно бомжей и беглых. И вообще нечего шастать по окрестностям – заперлись в комнате и сидите. Будьте начеку, не разевайте карки. Настоящий рыбак должен быть собранным и сосредоточенным. И глаза чтоб на спине – как дед Иван учил. В лес – ни ногой. В нем сатанинские грибы и кодлы на мотоциклах. Из леса живыми не выберетесь, даже не надейтесь. В лодке тоже особо не плавайте, лучше с мосточков, да вы и с них свалитесь… А Ваня еще и провалится… И главное, – привстал Батька из-за своего наблюдательного ковчега-подоконника, – не вздумайте собирать абрикосы на Короткой улице. Там вас ждут собаки и сторожа с ружьями! Этого делать категорически нельзя!
– Владимир Иванович, – робко поинтересовался Братик, – а что можно?
Батька задумался. Посмотрел на Сашку. Засмеялся.
– Да, я преувеличиваю, но, Саша, пойми, ты единственный в этой компании взрослый человек, единственный, надежда только на тебя. Пообещай мне, пожалуйста, что проследишь за этими… несручными.
– Обещаю, – гордо ответил Братик, которому было тогда не больше десяти.
– Предлагаю ввести правило летнего КГБ, – воодушевился Сашкиной поддержкой Батька, – каждый следит за каждым. А контролирует всех вместе и сообщает мне по телефону о происходящем Саша. Хорошо? И помните: солнце, воздух и вода – наши злейшие враги!
Мы согласились. Братик даже с некоторой радостью.
День приезда выдался жарким. И мы принялись купаться на уютном озерном пляжике. Я взял огромную пустую бутыль, завернул потуже крышечку и поплыл к середине озера. Бутылка хорошо держит, только ногами знай себе пошевеливай. Таточка плывет рядом, тоже на бутылке, по моему примеру. Гляжу, на берегу Братик телефон берет, звонит кому-то.
– Са-а-аш, кому звонишь? – кричит Таточка.
– Владимиру Ивановичу, конечно. Хочу рассказать, что мама и Ваня не вылезают из воды и не расстаются с бутылкой.
Братик шутил. Он уже и в десять лет был человеком независимым, ироничным и все понимающим.
Потом мы поплыли рыбачить, потом сбегали в лес, а поздно вечером нарушили еще один Батькин запрет – отправились по Короткой улице собирать упавшие абрикосы. То был абрикосовый год, и через каждый забор тяжко перевешивались щедрые ветви, бросая и бросая, при каждом порыве ветра, медово-сладостные дары. Самые румянобокие и светящиеся закатывались всегда под заборы, под ворота, скапливались на нейтральной территории, и Таточка отвлекала, нет, не сторожа с ружьем, разумеется, но все же какую-нибудь особенно бдительную псину, пока я торопливо набивал пакетик желанно-запретными плодами.
– Если бы это только видел бедный Владимир Иванович… – грустно вздохнул Братик.
Разместились мы в домике, ловко пристроенном к «Лимпии» со стороны двора, – Былинковских рук дело! Договорились с Директором на время, свободное от соревнований. Дверь наша выходила прямо на улицу, и я слышал, как шаркает по двору Верка, посылая кого-то далеко-далеко. Ночью потянуло от воды свежестью и запахло… жареным. В смысле цыпленком. Цыпленком табака! Это мамы Таточки, строгой Татьяны Васильевны, коронное блюдо. Она, правда, никогда не раскрывает всех секретов, скажет коротко, что как-то так, само получается, но мы точно знаем, что у нее имеется какой-то особенный пресс, идеально подходящий под размер сковородки, отчего цыпленок, пропитанный специями, поджаривается идеально со всех сторон. И если мы уезжаем куда-то на природу, Татьяна Васильевна традиционно готовит цыпленка, передавая его нам прямо в сковородке.
Мы поужинали, наперебой восхваляя угощение Татьяны Васильевны, вынесли сковородку с оставшейся половиной цыпленка на крыльцо, поглядели на звезды и решили ложиться – завтра рано утром за карасями!
Перед тем как заснуть, мы рассказывали друг другу сказки. Короткие. Но обязательно веселые и добрые. Таточка про Короткую улицу, которая никогда не кончается. Я про абрикосы. А Братик, когда настала его очередь, засопел – устал очень за день. Мы ведь еще и в футбол с ним нагоняться успели.
Выключили свет. Услышали звон тишины. Мне, уже сквозь сон, показалось, что в ночном озере плеснула рыбина. А следом, и это мне уже точно не показалось, раздался громкий и наглый шум за нашей дверью. Что-то стучало, гремело, скреблось. Все громче и громче. Мы вскочили.
– Это кодла из леса приехала, – прошептал Братик, – на мотоциклах.
– Нет, не говори ерунды, – возразила Таточка, – это просто бомжи или… беглые.
«Кх… скр-скр-скр… бах… бум-бум-бум…» – угрожающе доносилось из-за двери.
– Вот мы сейчас и посмотрим, какие там бомжи! – отчеканил я, собрав в кулак все свое мужество. Нужно защищать семью!
И я схватил весло.
Тут следует сделать маленькое отступление. В углу нашей комнаты дремали весла. Дело в том, что всякий раз тревожить сторожей, ту же Верку, было бы нерациональным. Поэтому мы попросили разрешения держать весла прямо в комнате. Порыбачил, дал струйкам прохладной водички стечь с лопастей, и в уголок – на отдых. Я подумал тогда, помню, что весла тоже испугались тревожного ночного «скр-скр-скр… бах… бум-бум-бум…».
И вот распахиваю, собравшись с духом и вооружившись веслом, дверь.
Летняя глухая ночь обдает прохладой. Скрип цикад или, по-нашему, «тырликов». Ни кодлы, ни бомжей. Тень древнего сгорбленного абрикоса во дворе «Лимпии». Но кто же шумел? Тут только замечаю, что сумка, в которую была спрятана сковорода с нашим завтрашним обедом, медленно волочится по траве в сторону густых озерных камышей. Проползет чутка – и остановится. Проползет – и снова остановится. Мистика!
Но это не мистика. Это Муха. Да-да, та самая. Со Става. Подлая местная шавка-долгожитель. Специалист по чужим сумкам. Она, коварно обокравшая когда-то Семеныча, добралась и до наших неприкосновенных запасов. Сковорода все-таки тяжелая, и Муха время от времени, видать, переводит дух. Кидаюсь за ней в темноту, прямо с веслом, и кричу: «Брось, отдай моего цыпленка, любимая теща не для тебя его готовила!» И как последний аргумент: «Я все Татьяне Васильевне расскажу!» Но Муха не боится ни меня, ни даже Татьяну Васильевну. Совсем потеряла совесть к старости-то. Она щерится, воровато озирается, пыхтит, а сумку не бросает, держась за нее желтыми зубами – тоже до последнего. У нее, у Мухи, свои доводы. И только оказавшись почти настигнутой, нехотя расстается с добычей, презрительно облаивая меня откуда-то из темноты.
Я победоносно возвращаюсь с прокусанной во многих местах и какой-то обмусляканной сумкой. Главное – сковородка с цыпленком цела. Таточка и Братик поздравляют меня с триумфом, едва сдерживая смех, а потом мы отщипываем сочный кусочек мяса, кладем на хлеб и выносим в ночь – Мухе. Заслужила своим вороватым упорством. Та неохотно, недоверчиво, но все же идет на мировую, поглядывая исподлобья и «благодаря» нас снисходительным рычанием.
Домашним мы рассказываем эту историю вместе, в лицах. Братик изображает кодлу на мотоциклах, Таточка – меня с веслом, самоотверженно распахивающего дверь в летнюю мостотрядовскую ночь, я – Муху, исчезающую с сумкой в темноте. Все смеются, а после Батька, нацепив очки «для ближнего боя» и внимательно рассматривая привезенную нами добычу – карасей, грибы, абрикосы и охапку духмяного подмаренника, – будто бы между прочим интересуется:
– Значит, и в лес ходили?
– Ходили.
– И на лодке, вижу по карасям, плавали.
– И на лодке.
– И купались.
– В такую-то жару не выдержали, окунулись…
– И по Короткой болтались вечерами…
– Болтались… Скорее, блуждали…
– Саша, а ты за ними, несручными, хоть следил?
– Ага! Летнее КГБ, каждый следит за каждым!
Батька смотрит в окно. Потом измеряет нас придирчивым своим взглядом. И неожиданно говорит:
– Ну и молодцы! До конца лета еще раз соберитесь. Только смотрите, обязательно возьмите с собой Сашу!
…Друзья, прекрасно осведомленные о моем пристрастии к рыбе, позвали как-то нас с милой моей Таточкой в ресторан, заметив между прочим, что в нем подается небывало наваристая налимья уха. И когда официант, доставив к столу имитацию миниатюрного котелка с кушаньем, зажег под ним аккуратную горелку, чтобы блюдо не остывало, я представил, что бы мог сказать о такой ухе отец, которого давно уже не было на свете. Он покачал бы головой? хитро́ улыбнулся бы в бороду нам с Таточкой? обрадовался бы? И еще я подумал про маму и ее такое красивое имя, и про Генерала, и про охапку луговых цветов из папиного детства, и про любимое его заливное озеро Светлое, доставшееся мне как бы в наследство. И про Ивана Иваныча, и про Севин шлюз, и про всех наших мостотрядовских рыболовных побратимов. И про кармашек, вместивший целую Вселенную.
А еще про ушиную картошку, прозрачные чертоги Аксакова, щучью кость, пюпитр и ботанику. И про бабушкину азбуку. И про Батькин ковчег-подоконник. И про Став, что сам себя питает и бережет. И про загадочное и непостижимое Большое озеро. И про былинного человека Былинкина. И про Курицу. И про волшебную байдарку. И про пять кругов по осенней озерной глади.
И про поплавок из осокоря, конечно, который Батька все-таки сделал. Все-таки сочинил.
Да, вспомнил я и про нашу с папой давнюю игру в «Угли».
…Темно-темно в маленькой комнатке. Но вот потихонечку разгораются угольки гирлянды, и выплывают из темноты очертания деревьев, подсвеченных негромким огоньком, и становятся слышны гугуканья ночных птиц, и скрипят уключины запоздалого рыбака; и вспоминаются, вспоминаются люди, оставившие след в твоей жизни. Короткий ли, долгий ли – не важно. Главное, что добрый. Одна вспышка, другая. Чудо-костерок расходится все ярче, и ты, зная, что он сейчас погаснет, неосознанно стараешься выхватить из мерцающей полутьмы как можно больше линий и силуэтов. Если повезет – и дорогие твоему сердцу лица.
…А налимья уха, которой решили подивить нас друзья, и правда оказалась славной.
…Поздно ночью я застаю Батьку на кухне, за подоконником. Он готовит морс из ягод рябины, захваченных мной и милой моей Таточкой с берега Большого озера.