Когда я завоевывал сердце Таточки, то решил ее удивить. И чуть не погубил все дело.

Приготовлю, думаю, что-то необычное, самое-самое вкусное, самое романтичное. Как сердце из груди.

И я начал обдумывать кулинарный свой план, суперблюдо, которое должно было бы выразить вполне мои возвышенные чувства.

Сначала мне почему-то представилась утка в яблоках. Красивая. С золотистой корочкой. Но нет, как-то по-обывательски. Потом я испек в уме чудо-торт: воздушный мягчайший бисквит, зефирки, кремовые розочки там, фисташки… Но и тут нет – приторно, пошло.

Нужно приготовить что-то для меня заветное, что-то… Ну, скажем… уху. Эврика! Уху!

«Просто рыбный суп для такого торжественного момента не подойдет, нет, – размышлял я со всей обстоятельностью, на которую только был способен. – Тут нужна щедрая королевская уха, произведение искусства. Придется потрудиться, но для любимой никаких сил не жалко! Стерляжья или осетровая – банальность. Мы же не такие, мы непредсказуемые. Мы ищем красоту в обыденном. Удивлю-ка я милую настоящей осенней (а дело в сентябре было) – окуневой ухой».

Задумал – воплотил. Я такой. Все-таки поэт, как-никак. Знаток женских сердец! Раздобыл где-то связку отменных жирных окуней – чудесных, только что из воды, полосатых, нагуленных. Взялся за уху. Да не как-нибудь по-быстрому, на скорую руку, нет – с душой, с чувством и расстановкой. Все нюансы учел, все штрихи ушино-кулинарные продумал-прочувствовал. Лодочка лаврового листа, и вензель петрушечки, и рассыпчатая картошечка, и вареный лучок… Красота! И главное – самое незаменимо-витальное в таком осеннем блюде – разложил по краям тарелки, изящно разложил, аккуратненько – блестки окуневого жира. Орнаментировал, так сказать. В начале осени, понимаете, жир окуневый – особенный. Наивкуснейший, наиароматнейший! Пахнет от него и водой, и ветром, и волей, и чем-то еще необъяснимо-прекрасным. Драгоценный окуневый жир – перед ним ни одна девушка не устоит!

Свой шедевр я рекламировал интригующе. И вдохновенно. «Солнечные лучи, пропущенные сквозь осеннюю воду. Изысканность, помноженная на природное вдохновение. Ты такого никогда не пробовала!»

Наступает торжественный момент, блюдо-сюрприз готово и подано.

«Милая, – зову торжественно, – специально для тебя. Мой шедевр!»

Бедная Таточка доверчиво тянется к тарелке, но не бросается есть с аппетитом, как я предполагал, не зачерпывает ложкой ушиной гущи с белоснежным окуневым (разобранным мной заблаговременно!) мясом, не похрустывает жадно чуть-чуть с сырцой, как и положено, вареным лучком, заедая его ароматным ржаным хлебом… Нет, ничего этого не происходит. Милая моя молча и как-то очень уж пристально всматривается в предложенное кушанье. И потом сдержанно спрашивает:

– А по бокам тарелки это… это что?

– В том-то и фокус, – вдохновляюсь я, – в том-то все и дело. Понимаешь… в начале осени… жир окуневый особый… драгоценный, можно сказать…

– Окуневый что? – переспрашивает-перебивает Таточка, надеясь, верно, что ослышалась. – Окуневый…

– Жир! – с неестественной бодростью завершаю я фразу, начиная подозревать неладное.

– Ты что же, решил накормить меня рыбьим жиром?

– Нет, не решил… Все не так. Это просто… самое вкусное… как сердце из груди… Я, видишь ли, сначала хотел утку в яблоках, ну знаешь, с такой золотистой корочкой, потом думал про торт – с зефирками там, фисташками, воздушным бисквитом…

– А где же, – оживляется на секунду Таточка, – где же золотистая корочка, и воздушный бисквит, и фисташки? Я вообще-то люблю фисташки…

– Да я не стал всю эту ерунду готовить – обыденно, скучно…

– А рыбий жир – весело?

Я зачем-то улыбнулся, пытаясь, может быть, показать, что действительно весело. А вот Таточка оставалась серьезной. Более чем.

– Да, милый, так меня еще не соблазняли… рыбьим жиром… И такого я правда – никогда не пробовала…

…Потом мы принялись есть окуневую уху прямо из одной тарелки. И Таточка даже меня похвалила. Правда, окуневый жир попросила убрать с ее глаз – подальше.

Еще было испытание нашей любви… мотылем.

Мотыль, хотелось бы заметить, благороднейшая насадка. «Сам бы ел!» – говорят бывалые рыбаки, насаживая на крючки-мормышки изящные рубиновые колечки.

Особенно по весне, в апреле, когда вода еще ледянющая после долгой зимы, нет справнее насадки. Да и очень экологично – не опарыш какой-нибудь, не навозный червь. Батька обожал ловлю на мотыля и меня приучил. «На мотылика!» – восклицал он обыкновенно. На мотылика-то на мотылика, да где ж его взять? В столичных рыболовных магазинах имелся, слышали мы с Батькой, круглый год. А у нас, на Волге? Лишь только сезонно… И все же был выход. Мотыльщики к концу марта заканчивают свою зимнюю вахту, это да, но распродают, пускай иногда и втридорога, еще недельку-другую остатки. Для кого слежавшиеся остатки, а для кого – золотой запас! И вот тут-то начиналась великая наша заготовка мотыля. Ранним апрельским утром, звонким и бодрым, Батька совершал обход специальных, известных лишь рыбакам мест, где можно было разжиться желанной насадкой. Места эти были не ближний свет – мотыль легко не доставался! Приходилось Батьке вести мотыльную разведку на углу двух тупиковых улиц, на вокзале, где рыбаки ждут пригородную электричку, на остановке Мостотряда, на рынке… «Без мотыликов и весна не весна, – совершенно по-детски радовался папа, торжественно открывая передо мной, понимающим что к чему, набитую благородным мотыльным народом мотыльницу. – В следующий выходной придем с тобой на Став, на мосточки, и такой клев начнется! У всех черви да тесто – бесполезно, вода слишком уж холодна. А на мотылика и сорожка будет попадаться, и окунек хороший, икряный. Мотыль – великое дело».

Батькину тираду, которую слушал я восхищенно («На мотылика будем ловить!»), обычно прерывала мама: «А где хранить собираетесь? Опять в холодильнике? Опять? Это же катастрофа!»

Почему опять? И почему катастрофа? Тут чуть подробнее.

Мотыль – он ведь личинка. И что самое неприятное – комара. И при всем своем рубиново-невинном виде превращается в голодного комарика мгновенно. А где эта метаморфоза происходит? Известно. В банке с водой, ставшей мотыльным обиталищем. В нашем холодильнике. И начинаются веселые апрельские ночи, когда откуда-то (рано еще, не май ведь!) обрушиваются на спящих если и не комариные полчища, то так, отдельные комары-лазутчики… Катастрофа? Пожалуй.

…В первую нашу с Таточкой весну я долго и, как мне казалось, красиво рассказывал о прелестях ранней мотыльной рыбалки. Лесочка тоненькая, мормышечка вольфрамовая, вода лазурно-прозрачная, мотылик рубиновый, сорожка серебряная, красноперочка золотенькая. Не рыбалка, а поход в ювелирный. И добился своим красноречием того, что в холодильнике выделена была специальная полка – под стеклянные мотыльные баночки. Я надышаться над мотылем не мог, очень хотел показать Таточке красивую весеннюю рыбалку, поделиться, так сказать, радостью, похвалиться. Каждый вечер, тратя немало сил и времени, менял воду в банках – мотыль любит свежую, проточную. Как заметила Таточка: «Ты уже каждого мотыля знаешь в лицо и называешь по имени!»

И все шло хорошо, но за три дня до намеченной рыбалки мотылей в банках стало значительно меньше. «Ну стало и стало – бывает!» – отмахивался я от нехороших предчувствий. А ночью, перед очень важной планеркой на работе, когда позарез как нужно было выспаться, мы услышали прямо над головами надоедливо-уныло-тянучее «з-з-з…».

– Комары? – наивно удивилась ничего не подозревающая милая, ведь в моей мотыльной риторике о них не упоминалось. – Комары? Так рано?

– Да нет, послышалось, – попытался я натужно зевнуть, чтобы смягчить ситуацию. – Давай лучше спать, завтра вставать рано.

Но как только мы закрыли глаза, опять началось: «З-з-з-з-з-з»…

От противного этого звука было уже никак не отмахнуться.

Итак, мы услышали комаров, а я, бонусом, услыхал от милой несколько запоминающихся слов о мотылях и своих рыбацких безумствах.

Но знаете, Таточка придумала на следующее утро гениальный выход: марлевые крышечки. Обтягиваешь баночку – и кислород поступает, и комарик не вылетает. Гениально! Случалось потом не раз, она сама ходила за мотылем и торжественно приносила домой самую лучшую и чистую в мире насадку…

А рыбалка на мотыля – первая наша, как говорится, совместная весенняя рыболовля – Таточке очень даже понравилась.

…Да, еще такой вот случался время от времени перформанс. Мне очень приятно и радостно было брать с собой Таточку в рыболовные магазины и на птичьи рынки. По субботам с самого раннего утра там начинали собираться специальные обветренные люди, знающие дело. Меня считали своим, и я вел себя с природными людьми раскованно, свободно. Был собой, одним словом. А значит – много всего говорил. Даже ораторствовал. Вернее, брехал.

Идем вместе с Таточкой по рыбацко-браконьерскому ряду. В пятницу идем, перед рыбацкими выходными. И сколько всего чудесного встречаем! Вытянутые поплавки-балберки для сеточного лова и прочих браконьерских утех белеют, словно отполированные осколки костей мамонта; длинные вентеря-ловушки шепчут свои обманные речи специально для сонных ленивых линей; раколовки обещают манну небесную, точнее – подводную; добычливая фарватерная снасть с образно-точным названием «кольцо» радует глаз изяществом и законченностью формы – сразу представляешь, как быстро убегает в волжскую таинственную глубину, туда, на дно, к щедрой кормушке, тяжкий свинцовый круг с мастерски пристроенными к нему тонкими поводками, на один из которых, распрямляющихся и играющих по воле течения, вот-вот сядет забронзовевший лещ; длинные удилища взмывают тончайшими подсечками так высоко в небо, что голова может закружиться. В небо, оказывается, тоже можно забрасывать удочки.

Это преддверие рыбацкого похода, квинтэссенция его предвкушения, волшебное место перехода состояний.

Разговоры в здешних локациях происходят примерно такие – сверхсодержательные:

– Что интересует?

– Да мужики, разве, короче, одним словом объяснишь?

– Ясно. Сейчас все найдем.

В центре этой своеобразной вытянутой сцены – два бойких старичка-близнеца. Впрочем, актеры эти обиделись бы на подобные возрастные рамки. Сколько я помню себя, они всегда торговали, и всегда были седыми, и ничуть не изменились за последние лет тридцать, пожалуй. Вот и скажи, что старики. Движения их быстры́, а слова остры́. Не торгуют – танцуют и поют. Да и одеты молодцевато – клетчатые рубашки с коротким рукавом, бескозырочки. У них во всем здешнем театре – богатейший рыбацкий реквизит. И творческий беспорядок тоже – уникальный. У всех все разложено по полочкам, гармония да и только, у братьев-близнецов – настоящий космический хаос. Переломанно-перепутанно-перевернутое пространство. А может, еще и время. Недаром же они не меняются. Ну то есть совершенно. В мотки лесок, сцепившихся меж собой намертво еще в другую, скажем так, эпоху, вкогтились ржавыми тройниками блесны, поводки лещевых колец перекрутились с оснастками для ловли хищников, древние грушевидные грузила глухо упали куда-то под прилавок, мотки изоленты спутались с проволокой, садки и вентеря соединились в лабиринты, где много входов и ни одного, как с Короткой улицы, выхода.

– О! – воскликнула Таточка. – Какие отличные братья Арни! Номер один и номер два.

Как точно она смогла их назвать-идентифицировать – вот ведь талант! Братья Арни постоянно выясняют отношения между собой, что вовсе не мешает их маленькому, хотя и безбрежному бизнесу. Со стороны, кстати, особенно людям несведущим, может показаться, что Арни вообще один – только в разных местах одновременно.

Подходим и спрашиваем у братцев Арни раколовку.

Я, если уж честно, не очень-то им доверяю. Пару лет назад приобрел у них довольно дорогую снасть – коромысик. К тонкой, но несгибаемой проволоке с двух сторон прикреплены поводки с крючками, а внизу аккуратненькая кормушечка.

– Захочешь карася – будет карась! – уверяли меня тогда братья Арни, хотя я и не знал еще, что их так зовут. – Понадобится лещ – кидай на глубину и готовь садок. Снасть – зверь!

Я забрасывал коромысика в самые перспективные лещиные ямы, зашвыривал на голавлиную быстрину, опускал в травяные карасиные заводи. Был терпелив и последователен. И не добился ни одной поклевки. Выслушав историю о моем фиаско, братья-близнецы поругались:

– Ты зачем ему этого коромысика продал, кормушка какая-то не такая!

– Сам ты не такая! Кормушка как кормушка. А вот крючки, которые ты прилаживал, слишком большие!

– Я к другому коромысику крючки ладил, а это, по узлам вижу, твоя работа!

Они еще долго выясняли отношения, но другого, более уловистого и правильного коромысика, мне в подарок не предложили.

Раньше они смотрели на меня с сожалением и пониманием – рыбак-одиночка, дело известное. Теперь, когда рядом Таточка, – глядят с любопытством и, подумалось мне, завистью.

Один из братьев, Арни номер один, протягивает нам раколовку – вроде неплохую.

– Ты что делаешь, – взвивается другой, Арни номер два. – Позоришь нас перед людьми!

– Это я позорю?

– Это ты позоришь!

– Почему?

– Да потому что в такую раколовку два рака за неделю заползут. Вот, посмотрите, вот настоящая снасть!

И Арни номер два с шумом и скрежетом вытягивает из-под завалов какую-то съежившуюся, ветхую и совершенно запыленную ловушку. Как будто на ней десять лет назад засох ил и превратился в пыль.

– Вот раколовка так раколовка, – трясет он ею у Таточки перед носом. – На нее даже краба поймаете!

– Сам ты краба! – возмущается Арни номер один. – В Волге крабов нет!

– Ничего ты не понимаешь, старый болван, в Волге все есть!

– Не надо краба, – отстраняю я предложенный любезным Арни номер два раритет. – Лучше скажите, ведь это у вас…

Я так рад, увидев любимую снасть, что не сразу, только через мгновение, называю ее:

– Это у вас… Кружки!

Кто не ловил на кружок, считаю, кто не гонял их по осенней, прострелянной молниями-щуками глади, тот ничего не знает про настоящий азарт. Какие там горы златые, какие «ставки» и шекспировские страсти, если есть где-то на свете осеннее глубокое озеро, по которому тихонечко плывут, снаряженные твоей опытной рукой, кружочки. Пока что белые. И вдруг случается перевертка. И загорается красное солнышко посреди синей живой водички. И ты мчишься на веслах, гадая: «Окунь? Огромный кружковский окунина? Или в этот раз щучка?» А может, и пустой переверт – так даже таинственнее, ведь непопавшаяся, обманувшая тебя рыба становится со временем в твоих воспоминаниях все загадочнее и крупнее.

И я начинаю свою изустную поэму о кружках – прямо посреди рынка. «Понимаешь, – говорю, – милая, кружки – это абсолютная свобода. Ты знаешь, что такое абсолютная свобода? Ни тебе подкормки, ни тебе якорей, ни мороки с поплавочными забросами-перебросами да зацепами-корягами. Есть только ты и пущенные тобой в свободное плаванье чудо-кружки. Некоторые ничего не понимающие варвары, бывает, привязывают их к кустам или там прячут в камышах… Но это все равно что привязывать мечту. Нет, настоящий кружочник пускает их по ветру, по легкому ветерку, а сам, притаившись в заводи, неспешно курит, и следит за их вольным перемещением, и думает свои думы…»

Обветренные люди после примерно третьего моего восторженного слова сплюнули и принялись заниматься своими делами – привыкли к моей брехне-то. Братья Арни продолжили выяснять, какая раколовка круче и кто из них лучше знает Волгу. Но что мне они! Со мной Таточка, и это все для нее! Поэтому вдохновенно продолжаю:

– Можно весь день (подумай только, осенний день-слиток, день-подарок!) пропетлять по хитрым протокам, терпеливо устраивая кружки в самых перспективных местах – под листьями кувшинок, чуть тронутыми сентябрьской ржавью, в тайных озерцах-затончиках, на самой середине, в непознанной глуби… Но – так и не увидеть перевертку. Ни одну. А все же улов будет богатый – он называется ожидание! Или проще – мечта. Вот-вот, кажется, вот-вот случится заветная поклевка, кружок нырнет, вспыхнет. И ты не осознаешь, нет, ты почувствуешь, что сейчас начнется борьба с матерой щукой, и руки твои задрожат от волнения и страсти, и сердце забьется быстрее…

Такой патетики не выдерживает и Таточка, уточняя:

– А ты много щук-то поймал на свои кружки – матерых? От которых сердце – быстрее?

Я брехун, это да, поэт. Да ведь и Таточка – писатель. И еще какой. Настоящий прозаик. Так что на все мои поэтические тирады всегда найдется у нее в запасе прозаический, эдакий заземленный вопросец. И правильно, что найдется. Иначе – буду вещать неостановимо…

А щук, от которых сердце, чаще все же воображал, чем ловил. Но твердо пообещал милой моей Таточке, что мы с ней обязательно выудим пятнистого монстра. Если, конечно, приобретем сейчас у братьев Арни троечку вот этих замечательных кружочков.

И вот мы на воде. В протоке, имя которой, как по заказу, Щучья. Вчера поздно вечером поставили наши снасти, насадили на тройнички лучших живцов, рассчитали и глубину, и силу ветра, подогнали все так, чтобы за ночь кружки наши вольно доплыли во-о-он до той заводи, а уж там – как повезет. Крадемся, значит, на веслах, соблюдая таинственную тишину. Говорим, значит, шепотом. Не знаю даже зачем. Так уж само собой получается. А утро. Красота. Туманец легкий. Отталкиваюсь весельными лопастями не от воды даже, а от упавшей за ночь листвы… И шепчу:

– В такое утречко хотя бы два из трех должны загореться, а скорее – все три. На каждом – по щуке. А щука-то здесь серьезная, недаром же протока Щучья! Хорошо, что не поленился, поводки металлические вчера поставил, ведь простую леску такая щука вмиг перекусит. Да и тройнички обновил, а то старые подзаржавели…

Таточка, поеживаясь от прохлады, спрашивает почему-то еще тише:

– А окунь может попасться – огромный, окунь-великан?

– Конечно. Я по полтора кило здесь раньше окуней брал, если дело у нас с тобой пойдет, на всю зиму горбачей наморозим, одного на огромную уху хватит…

– Только, прошу, без окуневого жира…

Подплываем к заводи, куда, по нашим расчетам, должны были прибиться за ночь водные странники – снаряженные на огромных рыбин кружки. А их нет. Вправо смотрим – нет. Влево глядим – нет. Кругом делаем обзор – безрезультатно. Только тихая-тихая вода. Загадочная. Глубокая.

– Наверно, пудовые щуки утащили их под воду, в коряги… – предполагаю я нерешительно.

– А может – сомята? Сомы здесь водятся? – продолжает шептать Таточка.

– Точно, – ухватываюсь я за ее слова как за соломинку. – Точно. Тут ведь соминая яма недалеко. И ночью огромные сомы…

В наш тихий разговор вклинивается спиннингист, до того не замеченный нами в утреннем туманце.

– Вы не жерли́цы ищете, красные такие, как светофоры, три штуки?

– Их и ищем, – говорим мы одновременно. И я обнадеженно уточняю: – Только не же́рлицы, а кружки.

– Точно-точно, – взмахивает спиннингом наш собеседник, – они самые, кругляши, здесь недалече болтались. С добычей. Видать, за ночь наклюнулось.

– А где они, – спрашивает все еще зачем-то шепотом Таточка, – куда делись?

– Местные на тырочке с моторчиком проплывали и сняли. Зашибенные, говорят, какие снасти, уловистые. Бывают же, говорят, лохи – бесхозными бросили. Вот кому-то, говорят, спасибки! Вынули они щучку, ну так, на пару кил, и окуня приличного…

Несколько минут молчания. Молчание, знаете ли, бывает и напряженным. Все думаешь: чем-то оно сейчас прервется?

– Так вот она какая, абсолютная свобода, – отчеканивает наконец Таточка, теперь уже громко и без всякой таинственности. – Ни тебе подкормки, ни тебе якорей, ни тебе… рыбы. На целую зиму хватит! И мы ведь не варвары какие, чтоб привязывать кружки под кустами, в камышах прятать. Плывите! Нет, мы с тобой не лохи, мы лошары! Хорошо еще, что работящий ты у меня, милый, не поленился, металлические поводки поставил да тройнички обновил, а то, глядишь, местные бы остались голодными, без нашей щукенции-то!

И ведь не поспоришь. Прозаик, одним словом.

С тех пор мы с Таточкой постоянно ставим кружки – интересное это уж очень дело, азартное, вольное. Дарящее надежду. Все так же не лишаем их воли, нет, пускаем в свободное плавание. И милая моя Таточка, бывает, первой замечает поклевку: «У нас переверт, у нас переверт!» И мы летим на крыльях-веслах, представляя огромную красивую рыбину.

К концу очередного какого-нибудь недельного кружкового нашего выезда Таточка первой начинает бить тревогу:

– Милый, у тебя в глазах переворачивающийся кружок. Самое страшное – что и у меня тоже. В кого мы превратились? В кого ты меня превратил? Нас же в городе ждут дела, книги…

И вдруг азартно:

– Поставим еще разок в дальнем озере, вдруг повезет?

Да, полюбили мы с Таточкой гонять кружки. И все же на ночь на всякий случай, от греха подальше, припрятываем наши кружочки в лодку.