Сойдя на берег, Сева не расстался с кораблями и корабликами. Или хотя бы с лодками. Хотя слово «лодка» почти никогда не произносил, предпочитая более привычное для себя – шлюпка.

Поселился он в Мостотряде, на самом берегу озера, где тренировались и соревновались спортсмены-байдарочники. И подружился с настоящим мастером гребли, знатоком и ценителем байдарочных гонок. У мастера была мечта – побить мировой рекорд, тренируясь на родном озере, где он родился и вырос. Он имел много медалей и титулов, побеждал и в международных соревнованиях. Но мировой рекорд никак ему не давался. И тогда Сева предложил своему другу сделать байдарку – чтоб ловчее и устойчивей ее не было во всем белом свете.

И пошла работа. Помещения, где живут байдарки, называются эллингами. Там же их чинят, покрывают лаком. Но Сева работал тайно от чужих глаз, в своем скрытном шлюзе. Он просматривал какие-то старинные чертежи, изучал по книгам свойства древесины, что-то добавлял в смесь лаков. Это была высшая алхимия старого речника, знающего все о воде, лодках (вернее, шлюпках) и веслах. А мастер давал ему советы – где помягче нужно с деревом, где потверже. Работа всю зиму то горела, то тлела и еле теплилась, то вспыхивала с новой силой. Легкокрылая ласточка-байдарка стала Севиной мечтой, его идеей, его внучкой на склоне лет – ведь детей-то у него не было.

А весной, когда наконец сошел игольчатый, пронизанный солнцем и рассыпающийся на кристаллы озерный лед, Сева и его друг спустили байдарку на воду.

Уговорились так: в первом же тренировочном заплыве мастер положит в нос байдарке груз, чтобы тяжелее было грести. И если победит при этом, да еще с хорошим временем, то лодка готова. Так и случилось. Мастер носился по озеру как на крыльях. Потом он все лето тренировался в одиночестве, выходя на воду, когда малыши и ребята постарше заканчивали свои упражнения. Ему нужно было сосредоточиться, найти подход к байдарке, почувствовать ее. А с мостков наблюдал за тренировками Всеволод Иванович, отмеряя время, следя за тем, как на разных отрезках воды ведет себя его байдарочка.

Тут дело вот в чем. В ту пору байдарки изготавливались из дерева. Считалось, что самые послушные и быстрые делались в Дании, из красного дерева. Редко кто из наших спортсменов имел такую. В основном пользовались байдарками, привезенными из Восточной Германии. Спортсмены их так и называли – «немки». И у мастера была «немка», на которой он побеждал на уровне страны. Но ему хотелось проплыть на идеальной байдарке, из природного родного материала, потому что он считал ее живой. Такую-то лодку сотворил в своем шлюзе Сева. И надежды возлагались на нее колоссальные. Кто знает, может быть, Сева сделал ее из осокоря? Он никогда не раскрывал этого секрета.

Чтобы попасть в сборную, нужно было победить в чемпионате страны. А чемпионат в тот год проходил как раз на большом озере, впадающем в Став. Все мостотрядовские, все люди Става пришли на трибунку поболеть за Севину байдарку. Был тут и Семеныч («Посмотрим, что сделали эти мастера́-фломастера́!»), терся и Вова Родник, околачивались и Сика с Бешкой, только что успевшие отвязать свои браконьерские снасти от буйков. И, конечно же, Сева. Он волновался. Он ждал от своего творения чуда. В первом заплыве мастер пришел четвертым, отобравшись в полуфинал. Второй заплыв принес ему третье место, дававшее право на финальную гонку. И на следующий день, в воскресенье, он обошел всех конкурентов на несколько корпусов. Это был Севин триумф. Это была победа. Байдарка как будто не касалась воды, летя и летя к желанной цели, с ласточками наравне.

И вот мировой чемпионат, нашу страну, среди прочих, представляет Севин друг – мастер, тренирующийся на Большом озере, которое впадает в Став. И на международных водных дорожках, на чужой воде другого полушария мастер будет выступать на Севиной байдарке!

Решающий финальный старт – для мастера последний. Пятый в его жизни мировой чемпионат. Он уже возрастной спортсмен, и шанса стать первым в мире у него больше не будет. Дистанция – тысяча метров. Первые взмахи летучего весла – Севина чудо-лодочка летит впереди американца, обгоняет на полкорпуса немца, оставляет и вовсе позади француза. Полдистанции пройдено, мастер впереди, мчится к мировому рекорду. И вдруг начинает заметно сбавлять ход. Байдарка перестает его слушаться и забирает носом то вправо, то влево, теряя драгоценные брызги секунд. Мастер приходит четвертым. Даже без медали. И он от расстройства бросает весло в чужую равнодушную воду.

После он снова и снова будет рассказывать об этом Севе, и они все будут искать причину: почему же так произошло, почему лодка устала? В чем был Севин просчет? Или это он, мастер, устал, постарел, потерял форму и Сева тут ни при чем? А может быть, все дело в составе воды? Или в том, что вода может быть родной и чужой? Они будут подолгу, допоздна, засиживаться в Севином шлюзе, тихонечко выпивать и беседовать. И говорить только о ней – о своенравной лодке-байдарке.

В соревнованиях мастер больше не участвовал. Ни в каких. И тренировать никого не стал. И только поздней осенью, когда тренировки на воде отменялись из-за плохой холодной погоды, он выходил на Севиной байдарочке и тихонечко греб по свинцовой воде, прямо по опавшим листьям. Никуда не спеша. Ни к чему не стремясь. Позабыв о жажде рекордов. Круг за кругом, круг за кругом. Всегда пять кругов. Он бесшумно скользил по воде мимо наших с Батькой поплавков (мы сторожили в тростниках окуней), и отец всякий раз приподнимал кепку, приветствуя мастера, а тот едва заметно улыбался в ответ.

– Третий почетный круг, – с интонацией падающего листа, уважительно-флегматично комментировал из своего радиоубежища Горбачев важную для всякого настоящего спортсмена и просто для посвященного человека озерную картину. – Четвертый… Пятый…

Интересно было наблюдать за тем, как шел мастер. Другие спортсмены яростно разбрызгивали воду, отталкивались от нее, шумно отдувались на ходу. А мастер делал едва заметные гребки, не шевеля туловищем, касался воды ласково и все равно шел быстрее остальных.

А потом, почти уже в предзимних сумерках, было видно, как его прямая, не сдающаяся обстоятельствам фигура медленно движется по мостику через Став в сторону магазина. «Тридцать второго», конечно.

Потом мастера не стало, и крылатая чудо-байдарка доживала свой век в Севином шлюзе.

* * *

Хорошо помню ее на ощупь, крылатую байдарку. Тронул рукой – живая, почти невесомая. Там, где не сошел лак, она блестела, как будто бы только что соприкоснулась с водой… И она была чем-то похожа на Севу – такая же разговорчивая и молчаливая одновременно. Говорила она об озерной глади, о равновесии, о справедливости, о молодости и старости. А о чем молчала – не угадаю. Она не покоилась среди прочих тяжеловесных вещей, она все еще плыла и плыла к неуловимому пределу, к ускользающему свету.

* * *

…Когда я проезжаю по большому мосту через Волгу и вижу снующие по своим речным делам пароходики – «Нептун», «Фарватер», «Могучий», «Водяной», «Быстрый», «Водопад», «Стрежень», – то внимательнее обычного всматриваюсь вдаль, потому что знаю, что где-то там, вдалеке, среди островов и бакенов курсирует Севин утюжок со скромным именем «Безымянный».

И вспоминаю Севу – Всеволода Ивановича – и его удивительные истории.