* * *

Итак, до поры осокоревого поплавка у нас с Батькой не имелось. Но однажды мы возвращались по Короткой улице с Большого озера. И остановились около старого-старого дерева, поскрипывающего на осеннем ветру.

Собственно, не мы остановились – Николай Семенович нас остановил. И начал разговор, как всегда, издали.

– С рыбалочки, погляжу?

– Откуда ж еще, – разводит Батька руки в стороны.

– А кру́пна есть?

– Окушки хорошие, пара карасиков.

– На мормышку в отвес?

– На мормышку.

– Вот так мне сердце и подстучало. Не зря, получается, говорят, что Севушка, глаза б мои его не видали, полтора ведра мормышек чудодейственных вам отсыпал от щедрот своих?

– Всего один половник.

– Владимир Иванович, дорогой ты мой человек, а не найдется для старика хотя бы столовая ложечка мормышек?

Батька делает мне знак: достань, мол, из коробки, насыпь Семенычу. Я насыпаю, не разбирая форму и размер, прямо в дрожащую от радости и жадности Семенычеву горсть.

– Вот спасибо, мужики, дай бог доброго здоровьица, вот помогли…

Семеныч продолжает рассыпаться в комплиментах, а Батька, гляжу, все в сторону, в сторону куда-то смотрит. И Семеныча-то совсем не слушает. Что такое? Тут отец делает несколько шагов к стволу дерева, нагибается и поднимает брусок коры – плотный на вид, доброго красноватого, скорее даже рудого цвета, отполированный дождиком, подсушенный ветерком.

Поднимает и показывает мне:

– Вот, – говорит, – вот она, та самая кора, из которой я поплавок видел. Ну помнишь, я рассказывал, на Светлом озере?

Николай Семенович недоуменно смотрит на Батьку, потом на меня, потом снова на Батьку и машет рукой:

– Тут отродясь никакого Светлого озера не было, и к чему вам кора сдалась – ее, вон, сколь хошь валяется, никому не нужна. А за мормышки спасибо, выручили.

Он косолапо уходит по мостику, не догадываясь, что, остановив нас, нечаянно изменил всю нашу дальнейшую рыболовную жизнь. Да что там рыболовную – просто жизнь. Ведь поплавок из осокоря – это не щепочка какая-нибудь, это целое мировоззрение!

…Тем же осенним вечером Батька принялся за дело. Собрал на кухонном столе все имеющиеся дома инструменты и приспособления для работы по дереву: от бархатного напильника до наждака, от острого перочинного ножика до рубанка. Мама с интересом следила за происходящим и даже не подшучивала над нашей с Батькой затеей – она тоже прониклась ответственностью момента.

Я наблюдал весь процесс от начала и до самого конца и помогал, в чем мог, Батьке.

Осокоревая кора упорная, но пластичная. Она почти что не крошится. И Батька довольно быстро вырезал первоначальную заготовку – еще не обработанный, грубоватый островок коры, имеющий вытянутую форму. А потом начал отсекать, как говорится, все лишнее. И в его руках оказалось изящное осокоревое веретенце. Тогда в ход пошли шкурки, настало время ювелирной огранки.

Батька ведь всю жизнь что-то создавал – писал стихи и рассказы, рисовал картины, составлял книги. Но я редко видел, чтобы он работал, не пряча вдохновения. Отец не любил делать что-то напоказ. Однажды, когда мы встречали весну в пойменных озерах, прилетели лебеди. Они прошли прямо над нами, низко, и мы с отцом слышали, как скрипят их маховые перья, как ликуют их сердца. И я посмотрел тогда на Батьку мельком и заметил, что он стирает слезы рукой. Это было лишь однажды – такое откровенное чувство. И сейчас с Батькой происходило что-то похожее: он изменялся в лице, он волновался, он как будто бы поэму сочинял.

И сочинил!

Он держал на ладони, прорезанной морщинами, не поплавок из осокоря, он держал само совершенство, саму мечту. Как в воспоминании. Или как во сне.

И я заметил проблеснувшую слезу в его глазах, как будто бы отражающих светлую озерную воду.