Там, в шлюзе-убежище, мы с Батькой впервые разговорились с Севой. Мы решили купить у местного умельца уловистые мормышки. Самодельные, разумеется. Он продавал их прямо у своего барака. Пять мормышек – три рубля. Одна мормышка – рубь. И когда отец потянулся в карман за трешкой, Сева остановил его: «Пошли ко мне, я тебе дам целый половник мормышек – и совершенно бесплатно. Просто так». Откуда такая щедрость? А Сева человеком был широкого жеста. К тому ж Батька пару дней назад поделился с Севой карасями.

Сидим в лодочке, в тростниках, ловим помаленьку. Тут Всеволод Иванович нас окликает с берега: «Карасиком сковородку, мол, не украсите?» Батька набрал в пакет из садка, завязал и бросил через тростник. «Конечно, – отвечает, – пожалуйста!» Сначала слышится недовольное замечание из-за густого ивняка, где рыбачит, оказывается, Семеныч: «Смотри, Владимир Иванович, пробросаешься, много их тут ходит!» А потом и Севино «Спасибо!».

И вот мы пошли за половником мормышек. По дороге Всеволод Иванович рассказывал нам о Волге, о капитанстве, об осетре, о том времени, когда Большое озеро еще соединялось с Волгой, о грибной охоте – много, много о чем.

В Севином шлюзе оказалось тесновато и не очень светло. Хотя был сохранен идеальный порядок. Все на своем месте. Сева торжествовал. Верно, давно никто не навещал его здесь.

– Посмотри, Владимир Иванович, – обращался он к Батьке, – это несколько кругов жмыху. Настоящего, не то что сейчас делают. Возьми кружочек. Только парить его надо будет долго – думаю, годов с шестидесятых лежит у меня. Каменный, а не потерял аромата! Только понюхай!

Отец деликатно, как он это умел, спрятал в сумку затвердевшее на века жмыховое колесо и спросил о бамбуковых удочках.

– О! – воскликнул Сева, как будто бы приз золотой выиграл. – Моя страсть, моя слабость. Что всем дался этот углепластик, к чему эти телескопы… Нет, ловить рыбу можно только на бамбуковые удилища. Правда ведь, когда собираешь колена, когда соединяешь их с помощью патронов, уже волнуешься?! По тебе пробегает холодок азарта. Бамбуковая удочка не имеет равных потому уже только, что каждая – уникальна. Только подумать – одинаковых бамбуковых колен нет – как и людей. Трехколенка трехколенке рознь. Одна поет, а не ловит. Другая собирает все зацепы. Третья нацелена на крупную рыбу. У каждой свой характер, своя душа. Стало мало вещей с душой. И людей… В детстве, еще до войны, у меня была любимая удочка – из высушенной ольхи, крашенная масляной краской. Светло-зеленая, как сейчас помню. Иду с ней по берегу, и там, где вершинка воде кивнет, там и ловить нужно. Ну как источники в степи ищут подземные, знаешь. Самая крупная рыба там стояла. А зимой, в войну уж, сожгли мою удочку, в печку на растоп отправилась…

– А это та самая байдарочка. Сколько я в нее сил вложил-то, сколько надежд. О друге память, о времени.

И мне делает знак: мол, не бойся, потрогай, прикоснись рукой – не укусит… Я потянулся к байдарке и заметил, что как будто стало светлее в Севиной обители, и верстак, и молотки, и плоскогубцы, и болгарка, и прочие инструменты, и гвозди, и даже какие-то ржавые болты на мгновение словно подсветились изнутри живым светом…

…Он немного помолчал. И точно бы спохватился:

– Мормышки в такую цену продавать! Да креста на них нет. Вот, выполняю обещание.

И Всеволод Иванович, открыв какую-то плотно завязанную коробку, опустил в ее неизвестную глубину длинный половник, пошерудил им там, в неизвестности, и поднял на свет божий высокую горку мормышек – потемневших «дробинок», «чертиков», «глазков», «жучков», «лепестков»… Действительно целый половник.

– Куда ссыпать, говорите.

Я подставил пакет. Мормышки с шумом и скрежетом отправились в него, распространив облачко свинцовой пыли.

– Еще полполовника? – снова зашерудил половником Сева.

– Нет, нет! – замахал руками отец. – Лучше расскажите об этой фотографии.

Тут и я заметил, что на стене, почти неотличимая от ее тусклого фона, спряталась фотография – Всеволод Иванович в тельняшке, с открытой улыбкой, на борту мощного буксира. Буксир называется «Могучий». И подпись: «Дорогому Всеволоду Ивановичу, давшему имена рабочей навигации».

– Да, – закивал головой Сева. – История. Решил я однажды дать имя каждому утюгу, тягачу, буксиру.

Вот что из этого вышло.