* * *

Как ни притягивал к себе невидимым подводным магнитом Став, как ни держало Большое озеро цепкими ветвями береговых дерев, а все-таки мужики иногда решали, махнув рукой на привычный пейзаж с каким-то особенным, непонятно что выражающим отчаянием:

– Не, хватит! Что мы все в этом болоте ошиваемся? Пора на серьезную рыбалку. Настоящую!

Я и сам подзуживал:

– Хоть на уху наловим, а то ни поклевки!

И Иван Иваныч не отставал:

– Пошли под Коровий остров, сейчас мороз, Гнилуха хорошо встала.

И Вова, взмахнув обтрепанным крылом серо-зеленовато-фиолетовой длиннющей куртки, молча покидал насиженный родник.

И Яшка, оглянувшись на виднеющуюся из-за высоких тростников макушку голубятни, сматывал удочки.

И Виктор Алексеевич вспархивал на костылях-крыльях.

И Батька, тяготеющий к оседлости, все же сдавался:

– Что ж, давайте попробуем…

И наша перелетная стая пускалась в путь.

Случалось такое обыкновенно зимой, действительно в пору февральской стужи и глухого бесклевья, когда ни прячущийся под тростниками окушок, ни благородная плотвица не обращали внимания на самые ловкие мормышки.

Так что даже Семеныч, привыкший отсылать хитрым словцом на неоглядные волжские просторы всех пришлых, а сам оставаться на проверенном месте, решительно поднимался со своего знаменитого ведра, опрокидывая его с грохотом и бранью, пинал с досады черпак, затем резким движением забрасывал ведро на ручку ледобура, а ледобур – на плечо. Выпрямлялся, стрелял «генеральскую» сигаретку у Батьки, закуривал. И, соединяя недовольство с нетерпением, спрашивал всю нашу рыбацкую банду:

– Ну идем, что ли?

И восклицал:

– Хочу кру́пну!

Тогда мы, испытывая чувство первооткрывателей, отправлялись на Волгу.