Волга она что? Волга – она люди.

Было у нас с Батькой несколько очень хороших друзей на Волге, всегда тепло привечавших на ледяной этой целине нашу команду. Ну, например, Серега.

Просто Серега. Великий волжский старатель. Мастер ладить и ставить «дурилки». Нет, напишу с большой буквы и без кавычек – Дурилки! Знаток всех местных островов и протоков, картограф всех безопасных через лед переправ и переходов.

Серега бы усмехнулся, если б кто-то ему рассказал, что про него написали такое.

– Чего? – спросил бы коротко. – Кто?

И замолчал бы укоризненно.

Он был неразговорчив, длинной речи я от него никогда не слышал. И слова переставлял местами, не как положено вроде бы изъяснялся. Но многое умел говорить этот редкий по своим волжским талантам человек жестами, походкой, осанкой. Или усмешкой – скажет пару слов и усмехнется. Или молчит. Серега мог молчать весело и грустно, одобрительно и раздраженно, громко и тихо. Только глянешь издали на фигурку Сереги, и сразу поймешь – клюет ли сегодня, хорошая ли рыбка, донимает ли на льду ветер, случились ли зацепы, были или нет сходы крупняка, прочен или нет ледок… В общем, все узнаешь про этот зимний день.

Ну как же – Серега! Да вон же он, под островком, сквозь снежок видать, как над лункой склонился, колдует, блесенку-самоделку глубине дарит. Ватнушка не ватнушка на нем, плащ не плащ, полушубок не полушубок. Какое-то специальное волжское обмундирование – пару десятков лет одно и то же. Неубиваемое. Высокий, худой. В неизменном «химдыме».

Про «химдым» баллада отдельная. Это такие крепко обтянутые тяжелой и никогда не пропускающей влагу резиной валенки. Не знаю, то ли из химических войск словцо пошло, то ли от пожарных, то ли еще откуда-то. Но для меня «химдым» был неподъемен. Во всех смыслах. Я предпочитал, если уж много воды на льду, оборачивать валенки целлофаном, крепя его изолентой. Потому как тяжкая обувь «химдым», громоздкая, одышливая. А все ж рыбаки-зимники и прочие зимние люди в большинстве своем пользовали ее охотно, говорили о ней с нежностью и почтением:

– Мне никакой двойной лед не страшен. У меня теперь «химдым». Как все равно на вездеходе!

Когда стали появляться легкие утепленные изящные зимние сапоги, выдерживающие самые грозные морозы, удобные и замечательные, Серега только качал головой раздраженно: «Ых-х-х!» Он глядел на них, очевидно, как мог бы посмотреть пастух на явившиеся перед ним вдруг лакированные пижонские штиблеты…

Серега – он всегда держится с ощутимым на расстоянии внутренним достоинством. Чуть вытянутое – просмоленное – лицо его исполнено гордости и превосходства. Ну это вы там, в городе своем, сидите по четырем стенам, а у меня целый мир перед глазами. И правда, целый мир. Да еще несгораемый бычок в углу потрескавшихся от солнца и ветра губ. Их уголки у Сереги всегда приподняты, отчего кажется, что он обо всем говорит насмешливо. Движения Сереги несуетливы, небыстры, однако расстояния волжские он покрывает скорее других. Почему? Да потому что точно знает, куда идти, где снегу больше намело, где меньше, где лед с водной прослойкой, шаг замедляющей, где хороший наст… Иногда кажется, что он держит в уме не просто каждую тропинку в окрестностях, а помнит каждую луночку. И где клевало в прошлом и в позапрошлом году – помнит тоже. Льда прошлогоднего в природе нет, а в голове Серегиной – есть.

Скажет, перебрасываясь с Батькой словами:

– Года три, за косой, назад окунь брал. Только… Гнилуха… Надо… Надо…

Батька понимающе кивнет. Серега усмехнется. «Ых-х-х…» Вот и весь сказ. А что с того, что брал? А что «только»-то?.. И о чем это «Ых-х-х»? Пустые вроде бы сотрясания воздуха. Не скажите. Тут для понимающих целая развернутая песня скрыта. Ясно же, что три года назад держалась высокая вода зимой, близ острова, значит, была глубина, куда выходил горбач на кормежку. А вот добраться до заветного местечка редко кто мог, поскольку быстрая подводная протока Гнилуха, называемая так за коварный нрав, замерзала из-за высокой воды плохо. Но Серега все же проходил по единственному, ему лишь одному ведомому маршруту и налавливал ведерко мерных окушков. Не таскался бы, не рисковал – но ведь что ж он за волгарь, если какую-то там Гнилуху не форсирует. Да и рыбка нужна на прокорм. А случится ухнуть под лед – ых-х-х, знать, судьба такая. И нужно – надо, надо! – снова попытать там счастья… Короче говоря, отдельная философия, масштабная картина мира умещалась в бессвязных для непосвященных обрывках Серегиной коммуникации.

Но Батька был посвящен. Он понимал. И меня учил. И всегда был рад почему-то услышать загадочное Серегино: «Надо… Надо…»

Кстати, мы с папой, случалось, прогуливали школу. Скажем маме: «До уроков (во вторую смену начинаются) выскочим на лед, порыбачим быстренько – и на занятия». Мама соглашалась обычно. А мы зарыбачимся, глядь на часы – уж не успеем к звонку-то. Ну и остаемся… Отец всегда переживал из-за таких наших с ним «подвигов». Серега подойдет, притащит санки, присядет на них передохнуть – папа ему отрапортовывается зачем-то:

– В школу не пошли. Хорошо уж очень на Волге сегодня…

И смотрит ожидательно – что, мол, Серега, главный здешний авторитет, на такое безобразие скажет. Поддержит ли наш маленький бунт? А Серега отвечает всегда одно и то же. Но зато как многозначительно ответствует он:

– Надо… Надо…

Батькина совесть удовлетворяется подобным ответом вполне, и он поддакивает Сереге:

– Вот и я говорю, надо воздухом-то подышать в такой денек…

А что уж выражал Серега своим философским «надо», какую мысль, какую максиму? Что «надо», кому, для чего? Не ясно совершенно. То одному ему ведомо было. Ну и Батьке, наверно. А я ни во что не вдумывался и просто бессовестно радовался.

Помню, раз ушел отец утром на дамбу – январский день тихий, с морозцем выдался. Солнце. Мне на рыбалку нельзя – неделю и так в школе пропустил, простыл-лечился. А солнце. А морозец легкий. И мама вздыхает: «Да, если б не приболел ты, сейчас бы на Волге окуней ловили с Батькой… Ну, не расстраивайся, в следующий выходной…»

А известно ли, что там будет, в следующее воскресенье? Может, метель? Или буран? Или морозище? Наверняка уж что-то да будет. А сейчас-то благодать…

И тут Батькин ключ весело проворачивается в замке. И слышен его взволнованный голос:

– Одевайся скорее. День золотой. Окуни клюют один за одним. Я все там, у дебаркадера, Сереге оставил, он обещал часик посидеть покараулить. Одевайся!

То есть, понимаете, это же подвиг настоящий. Не смог Батька без меня прекрасным рыбацким деньком наслаждаться, вернулся. И осталось в памяти моей то солнечное январское воскресенье…

На Волге так обычно бывало. Сидим на льду, у дамбы, у самого берега, близ списанного давно красного бакена, наполовину ушедшего в снег и лед (теплее делается от яркой его вершинки среди белого безмолвия), сидим – расшиперивающихся ершей ловим отменных, икряных. Иногда окунь влетает. У отца удочка, как всегда, особенная. Я уж говорил, что заводских моделей он не признавал, видоизменял их. Вот и теперь вместо обычной пластмассовой подсечки у папы освобожденный от пуха и тщательно высушенный стебель рогоза. «Какие подсечки я изобрел, – восторгался в который уж раз отец, – тонкие, теплые, из живого материала. А уж гибкие!» Другие рыболовы с раздражением поглядывают на то, как время от времени камышовая подсечка Батьки сгибается дугой под тяжестью очередной полосатой рыбины. Батька ювелирно «играет»: проводка, проводка – и вдруг сухой окуневый щелчок!

– Что за черт! – возмущается наконец вслух один из «других». – У нас все правильно, у нас снасти настоящие, а берет – у него! Не пойму…

В это мгновение со стороны дебаркадера подтаскивается Серега, шаркая по чутка подтаявшему ледку своей химдымовской обувкой и волоча на веревке вместительные санки. Серега идет всегда чуть с наклоном вперед, отчего кажется, что санки, которые он волочит за собой, тяжелы невероятно. Он словно бы тащит за собой по льду весь громоздкий скарб, сопутствующий нелегкой зимней ловле. Движется от дебаркадера – да. Но в то же время ниоткуда. Нет – и есть. Есть – и нет. Это про Серегу как раз. Про его ледяной волжский мир. Да и, знаете ли, тот же дебаркадер – вроде дом на воде, а без фундамента. Или, напротив, крепче дебаркадерной основы не бывает? Все сложно тут, все, как Семеныч бы сказал, «с поддном». В санях Серегиных и высокая, местами ржавая и погнутая емкость для живца, вроде импровизированного кана, и варежки, и проволока, чтоб сеточки подцеплять подо льдом, и багорик, и шумовка… Сани нестандартные у него, вряд ли найдутся где-то еще такие – с широкими полозьями и высокими бортиками – тот самый скарб рыболовно-браконьерский не выпадет из таких на лед по дороге. Он, с ленцой, но очень крепко пожав нам с Батькой руки, тут же включается в разговор по-своему:

– Ну… Окуня́ идет… Борода. Живо шевели́т. Мормышка. Кабан.

Серега хочет сказать, вероятно, что окунь идет, то есть клюет, у отца (которого зовет он исключительно и со всем волжским уважением Бородой) потому, что игра мормышки получается быстрой и точной, естественной, благодаря «живой» подсечке и тонкому кивочку из кабаньей щетины.

Батька понимает. Он рад такой высокой оценке настоящего бывалого водного человека. И тихонечко улыбается в обмерзшую бороду.

А Серега продолжает своеобычную речь:

– Эй! Слышь, Борода, хозяв пятка бы мала́. Налимы. Дурилки сейчас. Пока Коровий пройти. Там поделим.

Это значит: нужно несколько самых маленьких ершиков дать Сереге, чтобы он наживил их на дурилки, специальные снасти-жерлицы, выставляемые по границе мели и фарватера близ Коровьего острова, к которому пока еще можно пройти. А рыбой, скорее всего налимами, он, Серега, с нами поделится, как поймает. Да, кто не знает, хозявы – это ерши, так ерша рыбаки раньше часто звали – хозяин. Потому что повсеместно жил он в волжских глубоких ямах, теперь же ерш стал редкостью и имя его сходит со слуха.

Ну Серега же не скажет «хозяин». Или «ерш». И не скажет «здравствуй, Владимир Иванович», или того хуже – «здравствуйте». И не скажет «Коровий остров». Он, прежде чем произнести такое несуразие, лучше утопится в Гнилухе. Нет, он выразится по-иному, по-волжски:

– Эй, Борода, хозяв пересажу пойду. Коровий. Там часов пару. Дурилки. Посиди тут с малы́м. Проверю. Налим. А то одни окуня́. Можа будет. Вернусь.

Если вы еще не научились понимать Серегу, то переведу на скучный наш язык и это: «Побудь с сыном здесь пару часов, пока я дойду до Коровьего острова, проверю жерлицы, сниму рыбу, насажу новых живцов. Вскоре я вернусь, дам вам налимов, которые, может быть, надеюсь, попадутся. А то у вас только окуньки одни».

И он идет, потихонечку, но быстро, с ленцой, но уверенно, точно зная дорогу. И скрип санок по слежавшемуся на льду снегу становится все тише и тише. И шарканье «химдыма» стихает тоже. Вскоре и вовсе растворяется фигурка Сереги где-то там, в морозной пелене, за Гнилухой, у Коровьего острова. А мы что? Мы продолжаем окуньков да ершиков полавливать и в сторону острова поглядывать. Не видать ли Серегу назад. Не видать что-то. Нет и нет его.

Что ж, пока проверяет наш герой свои хитрые снасти, чуть ближе познакомимся с ним и с другими волжскими старателями.