Февральское бесклевье – время особенное. Глухозимье. Снежная стена. Долгая пересменка между зимним монолитом и первым весенним отталочком. Цвета приглушены. Звуки скрадены. Февраль всегда говорит глуховато.

Вот и Володя Седой, шаркая ногами, щедро загребая валенками снежку, вполголоса спрашивает:

– Ну что, тишина? Не хотит?

Мы разводим руки – куда, мол, деваться, если глушняк? – а Володя Седой, косясь на пять поставленных нами в рядок удочек, показывает рукавицей на поплавочек одной из них, крайней:

– Ага! Ага!

Это означает на ставском наречии, что видна поклевка, что клюквинка поплавка заходила в луночке, что нужно скорее подсекать сторожкую плотву.

– Ага! Ага! – прибавляет голосу для убедительности Володя Седой. – Шаволит!

Любимое его словечко – «шаволит». Ну, то есть начинает тихонечко шевелить поплавочек, берет насадку. И так натурально, так естественно он это свое «шаволит» произносит, что я не выдерживаю, доверчиво бросаюсь к удочке, но вижу, что поплавок на месте – замер прямо посередине, застыл. Прихватился ледком. Покупаюсь, одним словом, хотя много-много раз видел этот фокус. Логически понимаю, что подвох. Но поклевки в глухозимний полдень так долго ждешь, что и рад, пожалуй, обмануться. И тут только старый рыбак улыбается. Он доволен своим извечным, никогда не подводящим розыгрышем.

– Не-ет, – тянет Володя Седой, – не хоти́т. Февраль есть февраль. Февраль – он э-э-э…

А что означает это самое облезлое и выцветше-поседевшее, как и он сам, Володино загадочное «э-э-э» – никогда не расшифровывалось. Зато добавлялась другая максима:

– Надо ждать, когда март. Причем по старому стилю ждать. С четырнадцатого. Тогда и солнышко, и рыба шаволить начнет. Март – он э-э-э…

Тут включается, как всегда неожиданно и резко, Семеныч. Он решительно перебивает своего соседа по Ставу:

– Э… Э… Э… Один старый дурак тянет, другие слушают! Задолбал! Вот и ждите здесь своего марта! И по новому, и по старому. А мы посидели, на баб поглядели – на печку пора. Обед скоро, а поклевок шиш! На печку!

Батька не хочет, чтобы Семеныч уходил. Семеныч – он такое местное зимнее солнышко. Всегда сквозь хмурый завес, всегда сварливое и скупое, но без него – и вовсе стемнеет. Уйди Семеныч, и по необъяснимому ставскому закону все местные начнут тоже собираться по домам. И мы останемся совсем одни на унылом февральском льду. Чтобы поддержать интригу неудачной рыбалки, папа придумывает оригинальный ход. Он стелет прямо на снег здоровенный отрезок брезентовой плащ-палатки (всегда в рюкзаке свернут был, не раз выручал нас), ложится на брезент, закрывает руками голову, чтоб тусклый, но все же свет не мешал, и начинает смотреть… в лунку.

Весь Став завороженно следит за Батькой. Такого здесь еще не было. Да и ставская густая вода – не для просмотров. Она чистая, родниковая – но непрозрачная. С легкой празеленью, с мутнотцой. В родниковых открытых прожилках будто черный лак на белом снежном фоне пульсирует. Непроглядная водичка-то! А Батька знай себе смотрит – минуту, три, пять…

Семеныч не выдерживает:

– Владимир Иваныч, не томи! Рыба есть?

Батька молчит. Все напрягаются и тоже молчат. Ждут. Интрига дня. А может, и всей жизни. Быть или не быть?

– Ну так есть, что ли?

– Есть, Николай Семенович, есть. Живая вода, веселая.

– Да мне хоть грустная! – восклицает Семеныч. И вопрошает нетерпеливо: – А кру́пна? Рыба-то кру́пна?

Батька поднимается, отряхивает снег с ватнушки. И, как будто бы не слыша прагматичного вопроса, удивленно выдыхает:

– Как красиво!

Он закуривает, угощает мужиков (Семеныч ныкает ради такого случая парочку «генеральских»), оглядывает, как будто впервые увидал, небогатую ставскую панораму. И повторяет непривычным для себя, вдруг смягчившимся голосом:

– Как красиво. Я сейчас будто бы в лето заглянул.

– В какое еще лето? – раздражается Семеныч. – Самый зимний затор, беспросветица.

– Вот я и говорю, беспросветица, – объясняет Батька, с удовольствием повторяя ловкое Семенычево словцо. – Кругом все бело, серо, а в луночку заглянешь – там жизнь. Прав был Виха: окошко в лето. Или, лучше сказать, иллюминатор. Ваня, ты понимаешь – иллюминатор в лето!

– Ага! Ага! – шаркает Володя Седой. – Сейчас поплавочки запляшут!

– Наверно, как разогреет после обеда, так она и пойдет, – оживляется Семеныч. И ворчит себе под нос: – Какой такой Виха, не знаю таких… И какой еще иллюминатор?

– Никакой, – загадочно произносит Батька. – Не важно. Важно, что и сейчас, и после обеда рыба у нас не пойдет. Потому что мы неправильно ловим.

Семеныч взвивается.

– А как ее еще ловить прикажешь? И на игру, и на стояка, и на безмотылочку, и на вольфрам, и на серо-бур-малиновые мормышечки самоотлитые. И лесочку не видать – столь тонка́. Как еще?

– Мы неправильно ловим, – мягко продолжает Батька. – Вся рыба – вполводы. И даже, скорее, подо льдом. Понимаете? Подо льдом!

– Да ладно, – удивляется Семеныч. – Никогда тут такого греха не водилося. Все по́дну, по́дну шарить-то норовим. А ты прям видал рыбу? Плотва? Окуня́?

Не дожидаясь традиционного вопроса о размере, Батька отвечает:

– Кру́пна, Николай Семенович! Кру́пна!

Все воодушевленно хватаются за ледобуры. Дружно работают шумовками. Обновляют рубиновые колечки мотыликов на мормышках. И сосредоточенно, как будто нет ничего на свете важнее, начинают играть кивками, поднимая руку с невесомой зимней удочкой как можно выше. Облавливают средние слои воды. И одновременно, как по команде, случаются поклевки. У Семеныча сорога, у меня окунь, у Володи Седого – окунище. Горбатый и зеленый. Таких с первого льда никто не выуживал на Ставу. «Ага! Ага! – говорит он совершенно теперь другим тоном, на полном серьезе. – Вот она где была! Шаво́лит!» Виктор Алексеевич отправляет в свою нихренаську красноперку. Ему на краснопера почему-то всегда везло.

И только Батька не ловит. Он наслаждается победой. Он горделиво посматривает на вошедшую в азарт нашу ставскую команду. Он увидел то, чего другие разглядеть и прочувствовать не смогли.

А Семеныч, довольно крякая, нахваливает Батьку:

– Ну Владимир Иванович! Ну поднес нам подарочек царский! Ну угодил, дай бог тебе доброго здоровьица! А ты сам-то что не разматываешься?

– Да Ваня уж на уху наловил, – уклончиво отвечает Батька, – а я просто осмотрюсь, перекурю пока.

И он действительно обводит взглядом ушедший в себя горбатый мостик, сирые тростники, крыши бараков, крыльцо Митьки-собачника, нависающее надо льдом. И весь этот жалкий пейзаж обретает вдруг смысл, оживает, и всем нам, ставским работникам-рыболовам, начинает казаться, что есть некое притяжение или даже, стыдно сказать, обаяние в здешних суровых местах.

С той самой поры, где бы мы ни рыбачили, друзья-рыболовы неизменно просили Батьку заглянуть в лунку. Считалось, что ему одному известен секрет, как рассмотреть ход рыбы в непрозрачной воде, как почувствовать воду.

– Сейчас Владимир Иванович скажет, – многозначительно поднимал палец Военный.

– Владимир Иваныч, человек ты наш золотой, скажи – кру́пна рыба здесь? – приставал Семеныч.

– Ага! Ага! – пришаркивал, отдыхиваясь, Володя Седой. – Будет сегодня шаво́лить-то? Вполводы она нынче, у дна?

А Батька, что Батька, исполнял прихоти стариков, расстилал, улыбаясь в бороду, непроницаемый для влаги брезент, занимал наблюдательную горизонтальную позицию и всматривался, всматривался, всматривался в свой иллюминатор. Минут десять мог обозрения свои подводные продолжать. И потом, резко поднявшись, начинал рассказывать всяческие чудеса. Мы узнавали от него об огромных щуках, стоящих у самого дна, в траве, и похожих на заиленные коряги. О стаях красноперок, проплывающих так близко к поверхности, что «хоть глаза закрывай» – столь ярок их золотистый блеск. (Это для Виктора Алексеевича специально!) А еще о стадах окуней и плотвы, до того больших и плотных, что дна не разобрать за рыбьими спинами.

Все – и это самое удивительное – верили Батьке безоговорочно. Хотя не раз и не два его поэтические повествования о донной жизни подводили рыболовов, не оправдывались. Считалось, что если нет клева, значит, просто период у рыбы такой, малоактивная она, или там слишком сытая, или мормышки другого цвета и другой формы нужны. В Батькиных же иллюминаторных прозрениях сомневаться было не принято. Ведь тогда, в тот беспросветно-бесклевный февральский денек, не кто-нибудь, а он, Батька, подарил всем нам удивительный клев. Такое не забывается.

Если быть до конца откровенным, я сомневался и в этом Батькином открытии. Да неужели он там что-то и вправду разглядел? Случайность. Совпадение. Сказанул наобум, да и совпало. Рыба и правда, придавленная глухозимним льдом, поднялась повыше. Но действительно заметить ее в ставской воде? Не знаю, не знаю…

Семеныч, подозреваю, тоже сомневался. Или просто хотел, вслед за Батькой, увидеть то, чего нет? Как бы там ни было, решился он однажды тоже стать подводным соглядатаем.