Не рассказать про Виктора Алексеевича нельзя. Про кого другого позабыть – еще куда ни шло. А вот умолчать про самого постоянного рыболова на Большом озере и Ставе недопустимо. Это было бы преступлением против нашей рыбацкой правды.

По-настоящему Виктор Алексеевич рыбачил только… не летом. То есть в снег и мороз. Нет, случалось, сиживал с нами на удобных мосточках, но скорее так – для разнообразия. Летом – лес, грибы. Летом много других разных дел. А вот зимой…

Каждое зимнее утро, независимо от погоды и прочих несущественных обстоятельств, появлялся на льду упрямый рыболов. Чаще – прямо под «Лимпией», где спуск на лед пологий, удобный, обкатанный. Последнее обстоятельство немаловажное – Виктор Алексеевич передвигался на одной ноге, ловко опираясь на костыли.

«Что, – удивятся непосвященные, – зимой, по сугробам, по заносам, по льду и на костылях? Да где тут логика и кому это вообще нужно-то?»

Кому нужно? Виктору Алексеевичу, конечно. А логика у него своя, железная:

– День пропущу, ребята, считай второй ноги лишусь, – объясняет он в который уж раз свое постоянство. – Прилягу на диван, расслаблюсь, захирею… А тут, на воздухе, в коллективе – мне сподручней, легче. Часом и про костыли забываю. Особенно когда клев. Какие костыли, если сорога идет!

Виктор Алексеевич, иногда просто дядь Ви-тя, – невысокий, коренастый, основательный. Самый опрятный из нас. В холода ушанка, в оттепель – вязаная шапочка. «Киллерка», как Семеныч ни скажет. У нас грязь на коленках, куртки в слизи рыбьей. За мной калоша тащится, к валенку кое-как примотанная, у Семеныча грудь голая, на Батьке две пары очков на перепутанной леске, у Военного бушлат и для зимы, и для лета один и тот же, у Виктора Алексеевича – все в ажуре, ни пятнышка на одежде. Самый он из нас подтянутый и ухоженный. Но при этой его внешней аккуратности было в нем что-то противоречивое, пожалуй – непостижимое.

В его очень сосредоточенном, серьезном лице прорывалось иногда что-то совершенно ребячливое. И даже в какой-то мере дерзкое. Пристанет кто-нибудь из особенно любопытных, местных бездельников: «Дядь Витя, чем болеешь? Дядь Витя, что у тя с ногой?», он отшучивается деликатно: «Да грешил больше меры». «Дядь Витя, а чем грешил?» «Да в стояка слишком часто этим самым занимался!» Бездельники и отвянут после такого-то ответа.

Бывает, идешь себе по заснеженному льду, привыкаешь к монотонности береговых красок, и вдруг вспыхивают на кустах свиристели – шумные и развеселые. Мостотрядовская-то жизнь тоже с вызовом, и тоже, чего уж, прихрамывает. Но духа не теряет. Не падает. Может, потому Виктор Алексеевич и пришелся кстати Большому озеру, что мог на костылях – как на крыльях.

Да, и еще Виктор Алексеевич – самый осведомленный из нас. Никогда не забудет, как кого зовут или звали. Поименно знает мостотрядовскую общину. Тоже феноменальное себе качество!

Основательность и наблюдательность – его вторая натура. Не имея возможности бегать с места на место, как другие, он избирает иную тактику – ищет-высматривает уловистую луночку, а когда счастливо найдет такую – обживает ее день за днем. Местечко его становится постепенно вытоптанным, ухоженным. С отпечатками костылей в снегу, похожими на следы странных птиц. Никто не займет его место, не позарится, ведь все в курсе, что это Виктора Алексеевича разработка. Более того, чем дольше обживает Виктор Алексеевич свою ледяную делянку, тем крепче прирастает к ней.

– Я второй месяц на этой луночке сижу. Меньше двух кил не брал. Ну, может, в дождь и метель похуже дела складывались, обреза́ло к обеду, но и тогда – десяток сорожек, а мои.

Ледобура у него нет – не донести. И пешни большой тоже. Зато маленькая тоненькая пешенка-игла имеется, специально на заказ для него изготовленная. Она, изящно прикрученная к костылям, весело поблескивает на утреннем зимнем солнышке, готовая азартно вступить в дело. Вот сейчас рыболов неспешно, хотя не так уж и медленно, дойдет до места, достанет из рюкзака удобный, тоже специальной выделки, стульчик, воткнет в снег черпак, чтоб был под рукой, переведет дух, оглядится да и примется легонькой пешенкой-иголочкой обновлять старую свою лунку. Ну как старую – вчерашнюю. За ночь она, конечно, промерзла малость. Однако у Виктора Алексеевича все продумано до мелочей, не случайно же присыпана лунка снежком, и камышинки воткнуты в нее тоже не просто так. Это вчера, уходя, позаботился рыболов, чтобы не дать ночному морозу поработать на полную. Несколько всего ударов пешенкой, и полыхнула живая вода. Будет рыбалка!

Сегодня день не обычный – Сочельник. И Семеныч, издали завидя Виктора Алексеевича, ворчит себе под нос:

– А, уже здесь, уже притащился, колченогий черт. Ему что Рождество, что Пасха – все едино. Из города да на костылях, а раньше, чем я!

Вслух же приветствует рыболова почтительно, обязательно по имени-отчеству:

– Виктор Алексеевич, сколько зим! Со вчерашнего дня не видались.

– Здоров, Семеныч!

– Угостишь генеральской? А то мои, адмиральские, промокли.

Мужики закуривают.

– Как вчера, вечернего клева дождался? – интересуется Семеныч.

– А как же. Я ж, ты знаешь, до первой звезды.

– Кру́пна сорога?

– Попадала и кру́пна. И окушок нормальный, с ладонь.

– Я сегодня тогда тоже до первой звезды остануся, – обещает Семеныч, – раз кру́пна.

В то время появилась известная реклама, действие которой разворачивалось в Сочельник. И Виктор Алексеевич, когда задерживался у лунок подольше, кричал, невзирая на снег и ветер, подбадривая окружающих и, наверное, себя самого:

– До первой звезды! Ловим сегодня до первой звезды!

А если кто-то из рыболовов малодушно уходил со льда раньше времени под предлогом замерзания, бесклевья или домашних дел, Виктор Алексеевич, повторяя слоган из тоже известной телеигры, констатировал: «Вы слабое звено. Прощайте!»

Он никогда не унывал и не жаловался.

Из камышей вышагивают Сика с Бешкой, волоча за собой приспособления для мотыльного промысла. Они трезвые, бодрые, спешат на работу.

– А, дядь Витя, привет! Мотыликов черпанем, на обратном пути отсыпем тебе пару коробок! Только не уходи раньше солнца, дождись нас.

– Спасибо, мужики! Дождусь. Я сегодня до первой звезды!

– И я дождуся, – влезает Семеныч. – И я до первой! И мне бы пару коробушек.

– Тебе в твою коробушку загребущую и щепотки хватит! Звезды ему…

Озерные люди смеются. В этот момент притаскиваемся мы с Батькой, а с нами – Иван Иваныч. «Настрой есть!» Все здороваются друг с другом, улыбаются. Солнечное утро обещает что-то радостное, веселое. Хоть мороз, а тепло.

Удочки у Виктора Алексеевича особенные – на длинных ножках-подставках, чтоб сподручнее было поднимать их со льда. Сумка для рыбы приделана к стульчику – не на снегу же ей валятся. Это нам, здоровякам, без разницы, куда рыбу швырять – в ведро ли, в снег ли. Для Виктора Алексеевича каждая деталь имеет смысл и вес. Тем паче – сумка. Называет он сумочку любовно, с прищелком – нихренаська. «Вчера полнихренаськи взял!» Туда-то, в сумочку-нихренаську, и отправляет он первую плотву. Пока мы точим лясы.

– Он уже обрыбился, – взвивается Семеныч. – И явился ранее моего, и женился тоже. Хорош трепаться, пора сорогу ловить. Сегодня, чую, ровненькая пойдет!

Мы разбредаемся по своим тростниковым укрытиям, бурим упорный январский лед-монолит, орудуем шумовками (или, как некоторые, деревянными ложками!), так что пар над лунками поднимается. А после уж разворачиваем удочки. Самый это волнующий момент на зимней рыбалке, самый азартный. Момент предвкушения. Начало дня. Время надежд. После пары часов на льду, особенно если ветерок и снег, когда ледяными веригами покроются черпаки и безнадежно вмерзнут в лед поплавочки, когда начнут еле сгибаться пальцы на руках, – куда-то исчезнет оно, радостное предчувствие даже не знаешь чего. Может, сорожьей поклевки. А может – счастья… Но сегодня солнце, и дымы столбом, и окуни. Если пробуриться в самых тростниковых дебрях, то чуткий кивок из кабаньей щетины обязательно разок-другой щелканет. Есть горбач! А вот и поплавочек сработал – подняла его желанная тростниковая сорога. У соседей, по всему, тоже дела идут неплохо. Семеныч сосредоточенно молчит. Значит, работу свою озерную работает. Значит, делом занят. Иван Иваныч весело напевает про «сорога-сорога, не стой у порога». Все с ним ясно. Батька, гляжу, набросал окуньков целую горку. На середине озера, превратившись в две точки, промышляют мотыля Сика с Бешкой.

Две точки – не преувеличение. Озеро-то между бетонных крыл двух городов пролегло, широкое оно, для взгляда просторное. Тоже вот все удивляюсь – как сохранило оно свою волю, свою дикую ширь, как не сдалось до сих пор, как и чем живо?

От проруби Сики и Бешки широченной пар – издалека видать. Мотыль, он тоже хорошую погоду любит, для его промысла тоже настрой нужен. И нынче именно такой денек – все у нас ладится-спорится.

– Вань, – слышу негромкий оклик Виктора Алексеевича. Он всегда говорил со своими негромко, но, что самое удивительное, очень различимо, четко. Не помню, чтобы я переспрашивал его о чем-то. – Вань, гляди какая!

Я оборачиваюсь, подхожу поближе к вытоптанной полянке, стараясь лишнего калошами не загребать. Лед, даже январский, глухой, он деликатность любит. Сразу же замечаю наметанным глазом, что сумка для рыбы висит у Виктора Алексеевича на спецстульчике как-то тяжело, с оттягом.

– Смотри, какая красавица!

Заглядываю – и глазам больно. Красноперка! И правда красавица. Огромная, с толстой зеленоватой спиной, бронзовыми боками. А плавники!

– Ничего себе! – только и выдыхаю.

– На чертика, – чуть виновато признается Виктор Алексеевич тихим своим четким голосом. – На обыкновенного чертика. На поплавочек. Представляешь? Таких красноперок нечасто брал – руки дрожат. А красивая!..

Он поднимается со стульчика необыкновенно легко, почти взлетает.

– Ты отца позови и Военного, а Семенычу пока говорить не будем, – подмигивает он мне заговорщицки и совршенно по-ребячливому, – сам пусть догадывается!

А через пяток минут уже агитирует почти всю нашу компанию. Кроме Семеныча:

– У красно́пера тут, видать, стоянка. Под бережком. Надо чуть дальше к середине ее поискать, на выходе. А теперь, мужики, прям под тростником пошарьте. И на кивок, и на стояка пробуйте. Где-то она будет! Главное – искать.

Интересно: когда он говорит с Батькой или со мной, называет рыбу правильно, литературно, так сказать. И про поплавок всегда скажет художественно – «поплавочек». Обращаясь же ко всей группе, более небрежен и снижен в слове – «красно́пер». И – «на стояка». Знаток человеческих сердец Виктор Алексеевич-то. Его коммуникативная политика была весьма продуманной. И проинформировал меня он, конечно, не просто от широты душевной. У него – тонкий во всем расчет. Лунок мало, сам он пробурить новенькую не сможет. Или сможет, да очень уж запыхается. Попробуйте – на одной-то ноге! А вот вчерашнюю обновить – еще как. Мы лунок в его ледяном мини-заповеднике навертим, полнедели будет нам ставить прогулы Большое озеро. А Виктору Алексеевичу – раздолье. Знай, обновляй себе пешенкой каждое утро. Хочешь – поглубже попытай, хочешь – в самых камышиках. И на стояка, и на поплавочек. Вот и наводит нас хитрый Виктор Алексеевич, вот и использует наш азарт в своих тактических целях:

– Надо искать…

И мы старательно ищем, шарим, бурим-сверлим. Облавливаем глубины и мели, выуживая, впрочем, отличных красноперочек. На радость продуманному Виктору Алексеевичу выуживаем. Он как настоящий дирижер – только на костылях. Мы, если честно, давно уже раскусили его музыку и тактику и всегда рады чутка поиграть в его оркестре, подсобить ему. Тем более что и сами не в накладе. Так ведь и он нас раскусил. Озерная социология и психология в действии! «Ниче не хочу! Чтобы у Виктора Алексеевича было много лунок, хочу!» – приговаривал Военный, буря очередную.

С Волги, в поисках лучшей доли, набегает мини-орда. Целых три рыболова. Для здешних, изолированных от большой жизни мест – редкость. Они прикармливают, наивно надеясь удивить озерную избалованную рыбку пшенной кашей, цепляют за подводные тростники какие-то сверхдорогие блесны, пускают в дело даже удочку с механическим кивком, работающую на батарейках. Которая, впрочем, тут же глохнет на морозе. Смех просто. Наконец не выдерживают и отчаливают.

– Вы слабое звено. Прощайте! – не может не воскликнуть Виктор Алексеевич.

– Что-что, извините? Мы не расслышали… – оборачивается мини-орда.

– Ничего-ничего, счастливого пути!

Солнце потихонечку скользит по крышам домов на той стороне озера, катится себе на отдых. А Николай Семенович не потихонечку, и не скользит, и не катится, и не на отдых – а громко и тяжело тащится к нам. Чтобы занять рыболовный пост.

– Не могу без семьи своей родной, коллективный потому как я человек. К общению тянусь. Десять окуня́ взял и пять сорог. Кру́пна. Луночки заветные бросил – к вам потянуло. – Он глядит воровато, поправляет расстегнутый на груди ватник. И, забив на дипломатические обороты, переходит к главному: – Есть что?

Ответа дожидаться не приходится – блестящие в снегу на солнышке рыбины говорят сами за себя. И за нас. И особенно, видимо, за меня.

Потому что Семеныч обращается для начала ко мне:

– Ванечка, я ж тебя с детства пестовал, я ж тебя как облупленного знаю, ты ж родной мой человечек, мать-то твою растак, что ж ты, боров, дай тебе Бог здоровьица, не сбегал к старику сирому, не позвал его на ваш праздник. Я ради вас разведку проводил за три версты, старался для коллектива, думаю, приду сейчас, про места рыбные доложу… А вы… Да ладно бы матросню гоняли, а тут красноперка, царь-рыба, я ж все за нее, красавочку, в жертву готов отдать – так мила она мне!..

– Не надо ничего отдавать. И жертв твоих тоже. Бури вот здесь, левее меня, и обрыбишься – сейчас как раз вечерний клев начнется.

– Обрыбишься с вами! – ворчит Семеныч, буровя, правда, лед там, где указал Виктор Алексеевич. – Это я для завтрашней твоей рыбалки стараюся…

– И для моей, и для твоей, – парирует Виктор Алексеевич.

Семеныч смягчается только после третьей красноперки…

Совсем уже к вечеру от своих прорубей-кормилиц отступают Сика с Бешкой. Идут они медленно и не вдруг превращаются из точек в фигурки. Но вот раздаются-разносятся по вечереющему озеру усталые их шаги.

– О, да у вас тут прям ярмарка нынче. Все в сборе. Мы глядим издали́ – кучно сели. Значит, есть что-то! Ага, и крупненькие попадались… Мотыль тоже нормально поднимался – три короба хапанули. Да хороший!

Бешка открывает одну из деревянных вместительных коробок, туго перетянутых резинками, ничего не примеряя, захватывает деревянными от работы на морозе пальцами щедрую мотыльную меру, бросает красных, бодро шевелящихся мотылей в подставляемые мотыльницы.

– Наморозились сегодня, – хлопает себя по животу здоровенной рукавицей Сика. – Дома не грех и согреться маленько. Тока закуси нету…

Братья медлят, перетаптываются, по очереди, как по команде, сплевывают на снег. И вот-вот уже шагнут на тайную свою камышиную тропу, коротко ведущую к их дому-бараку. Вижу, что отец хочет вернуть Сику и Бешку, но не знает, видимо, как их ловчее окликнуть.

Виктор Алексеевич, как всегда в таких случаях, приходит на помощь – решительно и эффектно:

– Сика и Бешка, куда вы? От нас так просто не отделаетесь! А рыбешки на ушицу, под закусь? Огненная уха, да с перчиком, да с лаврушечкой – самое то после холодного дня, и стопочку можно к ней.

Батька поддерживает почин Виктора Алексеевича, показывая жестами: сюда, мол, вон сколько рыбы, берите побольше!

– Дядя Вить, Владимир Иванович, – лыбится почти беззубым ртом Бешка, – вот за это уважуха, за это спасибо! Нас бутылочка целая дожидается. А вот рыбы нет. Да и то, пока косынки распутаешь, пока лунок набъешь – денек и поминай как звал. Чай не лето. Мотыль – дело другое. А рыбки все ж охота! Спасибо!

Братья смотрят на Виктора Алексеевича и Батьку благодарно, и кажется даже, что их не так радует рыба (что рыба? рыбы они, что ль, не видали?), как обращение к ним по именам-прозвищам. Дело в том, что никто из нас, да и вообще, возможно, никто не знал, как их на самом деле звали. За глаза, ясно, Сика и Бешка кликали. А в глаза… в глаза называли местоимениями или еще как-то. Ты… он… этот… давайте… ребята… Предположим, с другой стороны, нас бы вдруг кто-то просветил, что звать их Петя и Олег. Но, скажите на милость, у кого в здравом уме и трезвой памяти повернется язык назвать Сику – Олегом? Да Сика сам же и прибьет за такое безобразие… А все ж хочется иногда, чтоб к тебе обратились хотя бы пусть и по озерному, пусть одному только здешнему замкнутому миру понятному и приветному – прозвищу-имени.

И потому, может, а может и просто так, лыбились Сика с Бешкой, выбирая себе для ухи скрюченными пальцами ярких замерзших окуньков. Виктор Алексеевич подбросил братьям троечку увесистых красноперок – сразу на сковородку! Иван Иваныч – случайно пойманного на мормышку щуренка. Не жалко, раз такое дело! И даже Николай Семенович пожертвовал самую серую и худую, перемерзшую до синевы плотвичку, гордо назвав ее почему-то икрянкой.

Сика с Бешкой, довольные, исчезают в тростниках, и на льду становится почти совсем темно. Мы спешно собираемся, сворачиваем удочки, гулко оббиваем черпаками и пешенками пленивший ледобуры лед, складываем рыбу. Батька первым поднимает голову: «Вон, глядите, и звездочка!» Просто он так это говорит, легко. Я мельком бросаю взгляд куда-то в сторону деревянных крыш на той стороне, и выше дальних берез, и еще чуть выше – где, едва заметная, зеленеет полоса между еще вечерним и совсем уже ночным небом. А еще выше, над нежной этой полосой полусвета, – и правда мерцает колкий, по-январски колючий, но отчего-то радостный огонек.

– Какая еще звездочка, – негодует Семеныч, – я, старый дурак, черпак об ледобур сломал, теперь весь вечер ладить придется. Без черпака-то в такой морозище – куда? А ты «звездочка, звездочка…».

– Дядь Витя, – радуется чему-то Военный, – какие там звезды ты обещал сегодня? Владимир Иваныч знает, он уже одну наблатыкал, вон она, говорит, вон…

…Таким я и запомнил тот поздний зимний вечер после короткого солнечного дня, успевшего вместить так мало и так много. Такой я и запомнил ту зиму. Непостижимый Виктор Алексеевич, добрый и славный наш дядь Витя, ловко опираясь на костыли, бодро идет впереди, оборачивается, красный от энергичного хода и мороза, и по-мальчишески кричит куда-то в сторону совсем уже стемневшего Большого озера:

– Мы сегодня рыбачили, как я и обещал, до первой звезды!

И повторяет нараспев:

– До пе-е-ерво-о-ой зве-е-езды-ы-ы!..