Иван Иваныч привык ловить на разнообразные насадки. Особенно летом. В ту пору наживки не продавались в каждом рыболовном магазине, как теперь. Мотыля зимой мотыльщики обеспечивали – или на остановке мостотрядовской можно было разжиться мотыликом, или под дорогой, где они обычно кучковались. Или прямо на месте мытья – посредине озера, у огромной, дышащей паром в морозный день проруби. Там, на месте, насыпали всегда щедрее, не мелочились, не отсчитывали коробочками спичечными, перемотанными с боков синей изолентой. А просто шерудили в ведре специальным мотыльным сачком, подхватывали всплывших ярко-красных мотыликов и – прямо с травой и тиной – бахали тебе в мотыльницу. Переберешь дома, очистишь их от тины и удивишься: коробок пять выходит, не пожадничал Бешка, молодец!
А летом насадки не продавались. Червей нужно было копать саморучно. Мы и копали – прямо здесь же, на месте рыбалки, на озерном берегу. Хорошие, упругие, не слишком большие, верткие. Иван Иваныч же обожал ловить на пареную кукурузу, перловку, черный хлеб. А еще, что ужасно, на опарыша. Отец перловку и кукурузу поддерживал, но опарышную ловлю терпеть не мог. Потому что рыбешка, хотя и берет эту насадку безотказно, чаще попадается меленькая. И главное – после опарышей нужно все время мыть руки, они пахнут, вдобавок вечно расползаются повсюду.
– Это гадость, Иван Иваныч, – в который раз уговаривал Военного отец. – Выбросьте вы этих опарышей. Вон какие червячки замечательные, как раз на карася. И мотылики с зимы еще остались. Как эстетично – мотылик!
– Ванюха, почему папа такой злой? – недоумевал Военный. И обращался к отцу: – Владимир Иваныч, вы не понимаете. Мотылик для лунки. А опарышей я сам разводил дома, пока теща не видела, на балконе. Они же не мясные какие-нибудь, они рыбные, сквозь песочек пропущенные. И я ловлю на бутерброд, подсаживаю парочку опарышей к червячкам навозным. Безотказная насадка!
И действительно, будто подтверждая свои слова, Военный надевал на крючок очередную мочку из опарышей и червей, забрасывал и тут же вытаскивал красноперку или карасика.
– А? – победоносно смотрел на Батьку Иван Иваныч. – Я же говорил! На бутерброд.
Батька только махал рукой разочарованно.
Для насадок у Военного имелись специальные баночки. Из-под кофе, из-под чая, непонятно из-под чего. Удобные, прилаженные под рыбалку. С открывающимися и закрывающимися крышечками, продырявленными иголочкой, чтобы кислород шел. Опарыша он держал в особенной таре – изобретенной им лично. Военный очень гордился своим изобретением. У обычной банки из-под кофе одна крышка, само собой разумеется. Но опарыши – такова их природа – уходят через опилки и песок на самое дно. Каждый раз приходится, чтобы захватить три-четыре личинки для насаживания, долго шевыряться, пачкаться, разбрасывать вокруг тырсу. И Иван Иваныч срезал у банки дно, подобрал необходимого диаметра крышку, и получилась баночка-перевертыш, с двумя крышками. Одна сверху, другая снизу. Скрылись хитрые личинки на самом дне, а Иван Иваныч и рад: переворачивает баночку и открывает крышку, которая снизу. Гениально – две крышки.
Помню, денек один выдался на Озере жаркий. Начинался уже июнь, мы скрывались от палящего солнца в тростниковой тени, съедаемые комарами, ловили окуней и редких карасиков. Военного, правда, выручал опарыш: его хватала прямо сверху неплохая красноперочка, у которой в это время самый жор. Иван Иваныч радовался: «У меня с утра настрой был! Хорош красно́пер! На засолочку пойдет. Не зря я опарыша целую неделю разводил – рыбного, чистенького! А? Владимир Иваныч? Насадите?»
Батька брезгливо морщился в ответ и сворачивал очередной катышек благородного «тестца» для насадки.
После рыбалки мы вместе, как обычно, идем к мостотрядовской остановке, садимся в синюю «девяточку» – переполненный троллейбус проезжает по мосту пару сот метров и тормозит, недовольно заискрив дугами. Впереди авария, движение медленное-медленное. Словом, попали в пробку.
Мы стоим в конце троллейбуса, удочки держим в руках, сумки и рюкзаки – на полу. Людей много, особенно не развернешься. Стоим, молчим, переглядываемся.
– Не грустите, Владимир Иваныч, – без слов говорит Военный. – Это сегодня все комом из-за жары пошло, а завтра рванем на Волгу, на дамбу, у меня и опарышей осталось немерено. Настрой есть!
– На Волгу так на Волгу, – соглашается, тоже без слов, отец, внимательнее вглядываясь в очертания дамбы: как там дела, какой уровень, есть ли рыбаки?
Я тоже подключаюсь к безмолвному разговору:
– Туда, туда, – показываю глазами, – вон под те подтопленные деревья, на теченьице. Там шарманчиков[13] наверняка заарканим.
– А занятия в институте как же? – интересуется безмолвно отец.
– Так ведь понедельник, день библиотечный, – живо отвечаю ему взглядом.
И тут Батька роняет троллейбусный билет. Тянется рукой, чтобы его подобрать, нагибается и шепчет Военному уже самыми что ни есть настоящими словами:
– Иван Иваныч, у вас там опарыши ползают вокруг мешка, одна из крышек, наверное, неплотно закрыта.
– Да какая разница, – отвечает, тоже голосом, Военный. – Ну выползла пара штук, как выйду, посмотрю, что с банкой.
На троллейбусе нашем народ ездил обычно привыкший к рыбацкому запаху и рыболовным аксессуарам. К червям там, к рыбной слизи. «Девятка» – троллейбус рыбаков. Но в тот раз, как на грех, среди пассажиров оказалась, наверное случайно, слишком впечатлительная особа. Она сидела вместе с десятилетним примерно мальчуганом (внуком, по всей видимости) и нервно обмахивалась веером.
– Ну это невозможная духота, – вздыхала она громко. – Почему закрыты окна? Эй, молодой человек, я к вам, к вам обращаюсь, – нетерпеливо дергала она за рукав рослого спортсмена-байдарочника, возвращавшегося в город с утренней тренировки. – Поднимите люк, мы же здесь все задохнемся. Этот рыбный запах невозможен, воняет тиной и еще чем-то… Никогда, больше никогда на общественном транспорте не поедем. Мой Петечка побледнел, ему нужен свежий воздух. Откройте окна!
Но спортсмен только пожал плечами – кто ж не знает, что в «девятке» всегда все окна и люки закрыты наглухо и всегда пахнет рыбой и еще чем-то. Так повелось, так полагается. И все тут.
– Кхе, кхе, – показно закашлялся Петечка, будто подтверждая, что вот-вот задохнется. И спросил тонким изможденным голосом: – Бабуля, скажи, пожалуйста, а что это за маленькие беленькие червячки?
– Какие еще червячки?! – вскинулась бабуля, грозно бросив взгляд-молнию в нашу сторону.
Иван Иваныч, Батька и я переглянулись и немедленно, не сговариваясь, посмотрели себе под ноги. По троллейбусу, ровным строем, ползли Иван-иванычевы опарыши. Они огибали чьи-то ноги, перелезали через чьи-то сумки. Армии опарышей, полчища опарышей. Вот тебе и «какая разница»!
– Ну это уже ни в какие ворота, – негодовала бабуля. – Это же зараза в чистом виде! Это же преступление! Здесь же дети! Здесь же люди!
А мы то есть, получается, не люди…
Иван Иваныч начал оправдываться. Зря, как выяснилось. Совершенно зря.
– Да что вы так разнервничались, – отчеканил он громко на весь троллейбус. – Опарыш-то чистый, домашний, я его на балконе выводил, пока тещи не было, он рыбный, а не мясной, я его сам от скелетов отделял. Для бутерброда хорошо!..
– От чего отделял? – слабеющим голосом спросила бабуля. – Для чего хорошо? – и обморочно закатила глаза.
– Бабуля, бабуля, очнись! – завопил Петечка. – Кхе, кхе…
– Эй, человеку плохо, – послышались тревожные возгласы. – Аптечку быстро, нашатырь! И дверь откройте на минуту, водитель.
Дверь распахнулась, мы немедленно, не дожидаясь подсказки, вышли на свежий воздух. От греха подальше.
Уходя, мы слышали, как пассажиры восклицали и в конце салона, и в начале:
– Опарыши! У меня в сумке опарыши!
– А у меня в ботинок заползли!
– Господи, что-то под платьем копошится!
– Этих рыбаков хоть не сажай – сплошная вонь и антисанитария!
– Ну, знаете, мы тут привычные, но такого еще никогда не было!
– Никогда, никогда больше не поедем, Петечка, на общественном транспорте!
– Кхе, кхе…
Потом пробка рассосалась, и троллейбус, еще разок сердито поискрив дугами, набрал ход и исчез где-то в городской дымке. Мы облегченно выдохнули. Внизу, плавно обтекая мостовые быки, струилась июньская синяя Волга. Чайки ныряли в пролеты моста и ловко поднимались ввысь. А потом снова падали. И снова поднимались. Красный бакен кренился от напора быстрой воды. Упрямый утюжок шел куда-то по своим делам против течения, оставляя на воде длинные усы. После раскаленного тесного троллейбуса, после неприятного происшествия неблизкая прогулка по мосту казалась чем-то легким и приятным.
– Виноват, – первым заговорил Военный. – Теперь Владимир Иванович меня не простит, да, Ванюха? Не простит, смотрит зло…
– Да не зло, не зло, – утешает Батька Военного. – У вас опарыши-то на завтрашнюю волжскую рыбалку остались или все в троллейбусе десантировались?
– Я же говорю, не простит, – вздыхает Иван Иваныч. – Ничего не хочу, чтобы Владимр Иванович простил, хочу. А че делать?
– Готовиться к завтрашней рыбалке, вот чего, – мягко говорит Батька. – Вы там червячков подкопайте, чтоб утром время не тратить.
– О, Владимир Иванович… – радостно отзывается Военный. – Владимир Иванович знает. Червяки для вас будут навозные, в специальном мешочке. С двойным дном! Волжской сороги завтра надыбаем.
И поет: «Эх, соро-о-га, соро-о-га, ты не стой у порога…»
…Недавно я разбирал старые снасти. Каких только померкнувших от времени сокровищ не обнаружил среди них. И наборы мормышек, и пачки проржавевших тройников, и мотки лески с почти стершимся названием «Сатурн», и медные блесенки, и круглые синие мотыльницы, и пенопластовые зимние поплавочки.
А на самом дне, под слежавшимся сором, заметил я почти случайно уголок знакомых самодельных мотовилец. На мотовильца намотана толстая-претолстая бельевая леска с изящным тяжеленьким разводным свинцовым колечком на конце. Я сразу же признал тот самый отцеп, который подарил мне когда-то, как и обещал, «ненаглядный наш Военный». Он смастерил его во время дежурства, глухой зимней ночью, и вложил в незамысловатый, но такой важный на зимней рыбалке артефакт всю свою веселую, широкую, размашистую натуру. Из каких только корчей и коряг не спасал наши с Батькой крючки и мормышки Иван-иванычевский отбойник, в каких только походах не страховал нас. И на Большом озере был с нами, и на Ставу, и на Сазанке, и на Зеленом острове, и на Волге, и в протоках, и в затонах, и в заливах, и в старицах.
Я подержал в руках аккуратное колечко, потер его поверхность пальцем и прочитал надпись, которую раньше почему-то никогда не замечал. На тусклом свинце выступали аккуратно нацарапанные буквы: «Ванюхе».
Эх, Иван Иваныч, Иван Иваныч!..