Большое озеро как будто ждало Военного. Они пришлись по душе друг другу.

– А здесь красиво, – говорил в самые радостные минуты, когда был взволнован, Иван Иваныч. Ну, например, когда подходили мы по знакомой снежной тропке к обрывистому озерному берегу, на котором три березы-подружки вели о чем-то разговор. Так мы и называли то зимнее наше место: «У трех берез». Иван Иваныч упрощал: «У берез». Или так говорил: «Ловить будем коло берез».

– Владимир Иванович, – говорил он отцу, когда мы решали, где сподручнее остановиться, – сегодня коло берез пойдет, так что не грустите. Настрой есть. Ванюха, давай ледобур, поднесу, а ты возьми у отца сумку. Теперь за пять минут дойдем. А? Как я все придумал? Коло берез мы сорогу-то и наблатыкаем.

И принимался петь, переиначивая какую-то прилипчивую песенку, где-то случайно, видимо, им услышанную: «Эх, сорога-соро-о-ога, ты не стой у поро-о-ога…»

Самая бесклевная рыбалка скрашивалась, если рядом был Иван Иваныч. А когда он оставался в городе, что-то задорное, детское исчезало из мостотрядовской жизни. Озеро без Ивана Иваныча становилось серьезным, не чудило, не впадало в детство. Не пело. Теряло настрой. И мотыльщики жгли свою шину как-то без огонька. И «коло берез» было молчаливо и грустно.

Мы с Батькой стали подгадывать рыбацкие выходы к расписанию Военного, чтобы ловить всегда вместе с ним. А расписание выгадывалось такое: один день в неделю дежурство, один – работа в какой-то конторе, один – отдых. А четыре – рыбалка. И вот в эти-то четыре дня, какой бы студеной или жаркой ни была погода, мы по-настоящему наслаждались ловлей. Военный при отце не ругался, об этом уж было упомянуто, но и папа при Иване Иваныче становился на удивление мягче, терпимее.

Когда лед сошел, после первой той нашей зимы, Иван Иваныч наблатыкал, как он любил выразиться, заветное местечко на Большом озере. Пару лет назад спортсмены-байдарочники выстроили на «неспортивной стороне», рядом с частными домами и домишками, мостки. Широкие и длинные, далеко выдающиеся в синюю озерную глубину. Но тренировались там крайне редко: ребятам было неудобно обходить дома, петлять по частному сектору. Там и собаки, и местные. Да что угодно. Поэтому мостки эти использовались только для починки байдарок, для опробования весел и всего такого. В общем, для технических нужд. Посторонним заходить на мостки запрещалось, на калитке безнадежно висел внушительный замок. Однако ж Иван Иваныч как-то договорился с тренером, дежурящим там постоянно, и получил разрешение «тихонечко рыбачить сбочку, никому не мешая».

Славная вышла у нас в ту весну мостковая жизнь! Лодки еще не имелось, зато мостки появились. На берегу топко, грязно, весь выпачкаешься в тине, рыбу сложить некуда, до глубины поплавок не добросишь. А еще подходят зеваки, те же мотыльщики, и начинают лялякать про всякую чепуху. Нет, берег – история тяжелая. Ноги болят после вставаний и приседаний, леска путается, рыбешка вся в тине…

Мосточки же – твой личный деревянный настил счастья, прямоугольник мечты. Ты знаешь на них каждую выбоинку, каждую неровность. Ты садишься удобно, рядом ставишь термос с чайком, наживку и тряпочку для рук держишь на подхвате, пойманную рыбу отправляешь в примощенный к бревнышку садочек. Весь ты сам чистый, и на душе светло и ясно. Кто понимает дело, сразу поймет, о чем я.

Мы встречались с Иваном Иванычем на остановке «Мостотряд», он обычно приезжал раньше нас на полчаса, если не на час, и всегда качал головой – утро, мол, проходит, а вы медлите. Но вслух недовольства не высказывал. Я вообще не помню, чтобы Военный брюзжал, жаловался, ныл. Закон был установлен в нашей компании такой негласный – рыбалка в радость, любит настрой, нужна для отдыха, и никаких мрачных рассуждений! Значит, приходим тихонько к калитке, не шумим, чтоб раньше времени не будить собаку и тренера, дремлющего, как мы думаем, в подсобке, Иван Иваныч открывает замок, мы делаем несколько шагов по песчаной узкой дорожке и – перед нами открывается озерная утренняя гладь. Мостки без росы сегодня, поэтому садимся прямо на доски, устраиваемся поудобнее. Рыба играет, плавится. Вода – зеркало. Заглянешь – и себя увидишь, и синее-синее небо. Ласточки летают так низко, что касаются воды острыми крыльями. Кажется, что они мгновенно переглядываются меж собой в полете. Самая клевная на озере пора – конец апреля. И каждый из нас, многие годы отдавший рыбалке, волнуется и торопится: скорей бы закинуть, скорей бы увидать поклевочку.

Откуда берется оно, удивительное это чувство? Чем взращивается? Чем поддерживается? Почему рыбалка и сама вода никогда не надоедят настоящему рыболову, хоть восемнадцать лет ему, хоть восемьдесят? Не знаю. Да и вряд ли кто-то сможет ответить. Тайна! Загадка! Как в искусстве. Как в поэзии. Да-да, поплавок на живой воде – это поэзия в чистом виде. Ничем не отягощенная, не испорченная, не изломанная. Гармония – и только!

А гармония всегда хрупка. Очень-очень хрупка.

Но скорее к делу!

У меня участок мостков ближе к береговым камышам, значит, удобнее и вернее всего искать хорошую рыбу там, у тростников, у подрагивающих зеленых вершинок, только-только еще проклюнувшихся над водой. Иван Иваныч устроился, как всегда, «по центру» – в его месте затопленные деревянные срубы, «корчи», как называет их Военный. Ловить в корчах опасно, поскольку каждая поклевка или неловкий заброс может привести к зацепу. Но и поклевки в зацепах чаще. Особенно карасиные. Батька садится слева, перед ним самая глубокая вода, и он выуживает с глубины, «на тестцо», самую крупную донную плотву.

Мы не разговариваем – слова не нужны. Да и не любит утренняя вода пустых разговоров. Тихо-тихо. Первым забрасываю снасть я: маленький зимний поплавочек едва виден среди камышинок. Вот от него разошлись круги, еще, еще… Мгновение – и он скрывается в глубине. Подсекаю, одной рукой подвожу рыбу к мосткам, другой подсачиваю. Попался хороший карасик. «Есть один», – шепчет Иван Иваныч. Отец вылавливает несколько плотвиц и вопросительно смотрит на меня: почему, мол, не подкармливаешь? Я заглядываю в сумку и вижу, что мешок со жмыхом забыл – дома он остался, дома… Перевожу взгляд на Батьку. Он все понимает и кивает головой: эх ты, мол, такую рыбалку загубил, такой день испортил. Когда, мол, удастся так вырваться, да чтобы тихо было, да чтобы карась клевал, да чтобы с Иван Иванычем. Эх ты…

Получалось, что мы с Батькой могли говорить часами, не произнося ни одного слова. В наших разговорах была иногда и поэзия, иногда и проза. Но чаще всего это были обидные – и совершенно справедливые, что самое печальное, – укоры в мой адрес.

Нашу переглядку прерывает крупная рыбина. Она делает мягкий бурун метрах в десяти от линии заброса.

«Эх ты, – снова говорит взглядом папа, – сейчас бы мы подманили сюда гигантов с середины. А жмых-то пахучий. Я за ним на рынок ходил, тащил его еле-еле…»

«Да вот, вот каша с колобом, – шепчет Иван Иваныч. – Ванюха, закармливай скорее! Ничего не хочу, крупного карася хочу!» Оказывается, он тоже понимает нас без слов.

Наконец клюет у Военного. Подсечка. Удочка сгибается дугой. Сильнее, сильнее.

– Все, – выдыхает Иван Иваныч. – Корч. Поцепил. Такую мормышку поцепил! Опять за корч!

– Сейчас отцепим, – подбадривает его отец. Но это не зима, ножницы-отцеп не сработают.

Военный подтаскивает к мосткам подсечку, берется руками за леску, лицо его делается каким-то отчаянно-безразличным. Отец шепчет: «Сейчас оборвете, стойте!» «Какая разница! – восклицает Иван Иваныч и коротким обреченным движением отрывает снасть. – Оторвалось…»

И через паузу: «Я быстренько новую прилажу».

Пока он привязывает новую оснастку, я выуживаю трех карасиков, отец одного. Иван Иваныч управляется с узлами и поводками, находит хорошую мормышку, насаживает мочку червячков и забрасывает точно на место зацепа.

– Надо было чуть левее, – учит отец.

– Какая разница, – отмахивается Военный.

И тут же говорит сокрушенно:

– Корч. Поцепил. Еще раз поцепил.

Иван Иваныч тянет, слышится неприятный звон разорванной лески, и он констатирует:

– Оторвалось!

И начинает привязывать снова.

Нет, третьей попытки не последовало. Потому что из подсобки выглянул сторож… В спортивном костюме, но только не тот, с которым договаривался Военный. Какой-то безликий совершенно, не за что зацепиться взглядом в его образе. Разве что спортивный костюм ядовитой расцветки…

– Что оторвалось? – спрашивает он тоном, не сулящим ничего хорошего. – И что вы тут забыли?

– Да мы договаривались, – бодро отвечает Военный. – Мы и замок на место вернули.

– Замок? – переспрашивает Спортивный Костюм. – То есть взломали и проникли.

– Да ладно, ты че, видишь, мы рыбачим просто, – не сдается Иван Иваныч. – У дедушки вон ноги больные… – показывает он в сторону отца. И Батька делает гримасу, подтверждая: да, совсем не ходят ноги-то, только на мосточках ровненьких стоять и могут.

Но Спортивный Костюм неумолим.

– Это место для тренировочного процесса предназначено. Быстренько собрали свои вещички и вон отсюда, иначе сейчас милицию вызову.

– Да я сам служил, я таких, как ты, знаю, крыса тыловая, – огрызается Иван Иванович и принимается собираться. Быстро. С рывка.

Мы уходим. Все вокруг кажется побледневшим и жалким. Все теряет смысл и вес. Как будто бы мир, только что торжественно сиявший, вдруг померк. День, обещавший длиться целую вечность, как это бывает только на рыбалке, сжался и пропал куда-то. И даже караси в садке потускнели и стали какими-то маленькими, невзрачными.

Рыбалку возобновлять нет никакого настроения. Бредем к остановке, понурившись. Военный признает: «День комом пошел, весь день комом пошел. А какой был настрой… И че делать?»

И вдруг говорит, обращаясь к отцу:

– Знаете, Владимир Иванович, какая у меня мечта появилась?

– Нет, – отвечает папа чуть раздраженно. Он расстроен не меньше.

– Самая заветная мечта…

– Какая же?

– Ничего не хочу, хочу только, чтобы этот… пришел ко мне в контору в день моего дежурства.

– А что у вас, кстати, за контора-то? – зачем-то интересуется отец.

– Да какая разница, – машет рукой Военный. – Я и сам толком не знаю. Бумаги какие-то… Короче – мура. Но вдруг ему моя контора понадобится, моя личная подпись. И вот заявляется ко мне этот, в костюме, и просит, чтобы я пошел ему навстречу, вошел в положение и продвинул его бумажку.

– Зачем это вам? – перебивает отец.

– А затем, что я его выслушаю внимательно, о, как внимательно я его выслушаю, буду кивать головой, а потом скажу: «Быстренько собрал свои вещички и вон отсюда, иначе сейчас милицию вызову!» И заявление его в клочья, в клочья, в клочья! – Военный ожесточенно рвет в воздухе на мелкие части невидимую бумажку. – Такая вот у меня теперь мечта.

Мы останавливаемся посреди почти уже майского, зацветающего Мостотряда. Пахнет водой, рыбой, абрикосовым цветом. На западе, где-то над разливающейся Волгой, поднимается, прорисовывается в небе громадная весенняя туча. Торговки у магазина весело раскладывают первые, особенно яркие пучки редиски.

Вдруг Батька начинает смеяться – да так открыто и заразительно, как давным-давно не смеялся. И Иван Иваныч тоже.

– Как он нас, – едва унимает смех папа. – Взломали, говорит, и проникли. А вы – «у дедушки ноги больные». А я ноги-то изворачиваю, их и правда ломит, дождь, наверное, будет.

– Ну, пусть только придет ко мне, – повторяет Иван Иваныч, – пусть только что-нибудь попросит…