Быстроногий полосатохвост, вытянув длинную шею, бежал на мощных задних лапах вдоль кромки моря, перепрыгивая с разбегу ручьи и мелкие речки. Вытянутая, сплюснутая с боков голова его, увенчанная небольшим зеленовато-пегим гребнем, моталась туда-сюда столь же безвольно, как и повисшие передние лапки, маленькие и жалкие с виду, однако имевшие нешуточной остроты когти, запросто распарывавшие брюхо могучему трехрогу, ленивому спинокрылу или злобному волчатнику. Даже гороподобный длинношей мог стать добычей полосатого ящера, правда, если б тот напал не один, а стаей.

В два десятка локтей от полосатого хвоста до зубастой морды, в полтора человеческих роста высотой, ящер сей, хоть и считался не особенно крупным хищником, однако именно в силу размеров отличался замечательной быстротой и неутомимостью. Именно потому его и выбрал Енко Малныче, молодой колдун из славного города Хойнеярга. Углядел еще издали, подманил, зацепив мыслью, а потом и полностью подчинил себе, завладев разумом свирепого ящера-дракона, точнее сказать – его инстинктами. А затем просто надел на холку сплетенную из травы и ремней сбрую, да, позвав Нойко, без лишних слов проткнул его ладонь острым шипом гигантской акации.

– Ай! – скривившись, заверещал отрок. – Больно же.

– Терпи, – колдун ухмыльнулся, тем же шипом уколов в шею и ящера, в отличие от Дрянной Руки, даже не поведшего и ноздрею.

– Я смешал вашу кровь, – взяв в руки комок шерсти, пояснил Енко. – Сейчас заговорю амулет, и будете вы с драконом – как братья.

– Тьфу ты! – мальчишка опасливо покосился на ящера. – Упаси, боги, от такого братца. Ой, господин мой… а он меня не сожрет?

– Не сожрет, – раздраженно отозвался колдун. – Коли ты будешь вовремя обновлять заклинание, глупая твоя башка.

– Ох, господин… как бы мне не забыть!

– Слушай и запоминай, чудо.

Енко Малныче прочитал заклинание три раза подряд, чего подростку вполне хватило – запомнил, не дурак же, тем более что ему было поручено такое важное и требующее недюжинного ума и отваги дело. Ясавэя, вот, не послали – потому что не такой умный, а вот Нойко – да!

Отрок приосанился в седле – подобные мысли всегда его радовали – и осмотрелся. Полосатохвост бежал ровно, никаких попыток сожрать или просто укусить седока не делал, даже во всем слушался мысленного приказа Нойко – поворачивал направо или налево, при необходимости ускорялся или останавливался, кося желтым немигающим глазом. Взгляд этот мальчишке не нравился, но приходилось терпеть – все ж ради дела.

Что и говорить, юному помощнику колдуна роль нынче досталась ответственная, от которой много чего зависело. Вот и экипирован Дрянная Рука был соответствующим образом, видели бы старые приятели-дружки – от зависти бы сдохли! Вроде бы все, как обычно – узкие штаны, короткая змеиная куртка, однако пояс – вышит золотом так, что глазам больно! А еще и браслеты сияли, на каждой руке – по три, тонкая шея от роскошной пекторали гнулась, на груди разлапистая колдовская бляха сверкала! И это уже не говоря о серьгах в обоих ушах, о кольцах.

Золото, золото, золото!

Все драгоценности, что в отряде великого белого вождя Ивана имелись – на Нойко пошли. В основном, конечно, колдун пожертвовал, да подружка его, ясноглазая Сертако-нэ. А вот пояс – пояс сам великий вождь дал, да сказал: носи! Господин Енко же и Сертако ничего не сказали, но и не угрожали – мол, потеряешь, так лучше и не возвращайся. Понимали все – чем больше злата на парне, тем больше ему веры. Именно так вопрос и стоял – с золотом… ну, еще и с колдовством подсуетились.

Однако…

Завидев чуть левее невысокий, поросший ивою и ракитником холм, Дрянная Рука подстегнул своего скакуна мыслью. Махнув хвостом, ящер послушно свернул в заросли, не сбавляя хода.

Густые ветки забили по ногам Нойко.

– Эй, эй, эй! – закричал парень. – Не так быстро, чучело зубастое.

Дракон зашагал медленнее, и подросток ухмыльнулся:

– Вот, так-то лучше будет… Ого!!! – глянув с вершины холма на море, он не смог сдержать радостный вопль. – Клянусь семью сисястыми дочками тупого Сиив-Нга-Ниса! Да сожрет меня дракон, коль это не то, что я искал. Похоже, догнал, да-а.

На синих волнах посреди неширокой бухты покачивалась в лучах вечернего солнца огромная – с тремя высокими мачтами – лодка.

– Вот это челнок! – восхищенно присвистнул парнишка. – Вот это я понимаю. А неплохо бы иметь такой – плавал бы куда-нибудь, девок катал…

Дракон между тем вытянул шею и плотоядно фыркнул.

– Чё, жрать, что ли, хочешь, прожорливая ты курица? И что там учуял? Увидел кого? А ну, поедем, поглядим… Да постой ты, дурень, не так быстро беги… А тут вообще пригнись… На брюхе ползи… Стой! Дальше уж я без тебя как-нибудь. Жди!

Спрыгнув с холки послушно затаившегося в кустах ящера, Нойко, стараясь не высовываться, юркой ящеркой пробрался меж камней к отмели. Отрок прекрасно помнил про волшебные зрительные трубы, подобно той, что как-то украл… нет, просто прихватил на память в остроге, да вот, увы, не сберег. С большого челна его вполне могли увидеть. А пока не надо было, чтоб видели, рановато еще для того.

– О, глупые тетки Хэдунга и Меря! Это еще кто?

Меж двух, мерно облизываемых пенными волнами камней навзничь лежало тело, как видно, вынесенное на берег прибоем. Какой-то смуглый и мускулистый парень в узких оленьих штанах. Поднатужившись, Дрянная Рука перевернул тело на спину. Ну да, так и есть – сир-тя. Воин, судя по татуировкам и мускулам. Однако тут еще и цепи из того необычайно прочного металла, что давно уже вызывал любопытство не только у одного Нойко, но и у любого, кто был знаком с белыми. Правда, таких знакомцев – по пальцам перечесть. Сам Нойко, Енко-колдун, Ясавэй… Девок можно не считать – им только до золота да парней есть дело.

– Ого! Да ты, кажется, дышишь?

Быстрым заклинанием очистив незнакомцу легкие, парнишка столь же легко справился и с цепями – просто прочел несколько строф «на разрыв», они и лопнули себе с хрустом. Ну, правильно, никто ж их не заговаривал, оберегов не ставил. Однако, так вот, играючи, с цепями чужими разделаться – не каждому колдуну под силу! Деревенскому – уж точно никак. А он, Нойко – сумел! Значит, все же недаром в ученики подался, значит, молодой колдун Енко Малныче – силен и знающ, а его лучший ученик – умен и безмерно талантлив.

– Парень… ты чьего рода? – перебил хвастливые мысли подростка пришедший в себя незнакомец.

– Из Хойнеярга, – Дрянная Рука тряхнул головой и напомнил: – Между прочим, это я тебе сейчас в чувство привел. И цепи снял – тоже я.

– Так ты колдун, что ли? – удивился чужак.

– Можно и так сказать, – Нойко с важным видом вытянул вперед руки… и вскрикнул: – Чувствую в тебе много горя… и зла!

– Я хочу убить бледнокожих! – с ненавистью бросив взгляд на корабль, прошептал спасенный. – Всех, кто на той большой лодке. И я убью их. Всех!

– Ты это прямо сейчас хочешь?

– Что?! Ах да… я выслежу их, я…

– Могу тебе в этом помочь, – произнес отрок, словно бы между прочим.

– Что?!

– Что слышал! Ты не боишься драконов?

– Я ничего не боюсь! – расправив грудь, гордо отвечал воин. – Особенно теперь.

– Чувствую твое горе… – Нойко задумчиво покивал.

Вообще-то, ему было велено отпустить ящера, но… Но ведь можно и погнать обратно, с новым седоком. В этом едва не утонувшем парне просто клокотала ненависть, и Дрянная Рука это очень хорошо чувствовал, ощущал. А еще ощущал храбрость и честь, все то, чего у самого было маловато. Однако он же колдун… ну, почти колдун, а этот парень – воин. Воин и должен быть храбрым, а вот для колдуна это совсем не обязательно – колдун должен быть умным. А еще – коварным и хитрым, и, если нужно – бесчестным, да.

– Этот славный дракон привезет тебя к тем, кто желает того же, что и ты, – кивнув на лежащего ящера, негромко пояснил Нойко.

Незнакомец и ухом не повел, нисколечко не испугался, лишь задумчиво посмотрел вдаль:

– Не знаю даже…

– Один ты все равно не сможешь овладеть большим челноком. Даже не можешь догнать его.

– Что ж… ты прав.

– Тогда поезжай же! Садись в седло.

– А ты?

– А у меня еще дела… Да! Вот тебе амулет… И вот, запомни слова…

Прочитав заклинание, Дрянная Рука все же подтолкнул парня мыслью, так, слегка, ведь все воины немного тупы и упрямы, не то что могучие колдуны. О, Нойко очень нравилось сейчас все, что он делал, – убрал цепи, прочел мысли, волю свою навязал! И все так незаметно, изящно – будет кому оценить.

– Дракон сам привезет тебя, не вздумай с него слезать.

Едва воин взобрался в седло, юный ученик колдуна поднял ящера на ноги.

– Благодарю тебя, – тихо промолвил незнакомец. – Мое имя…

– Я знаю, – подросток не удержался от хвастовства. – Мюсена звать тебя. А девушку твою – Хлейко. Она, кстати, жива, я чувствую.

– О, могучий колдун! – скривившись словно от нестерпимой боли, неожиданно взмолился воин. – Заклиная всеми богами, помоги мне! Мы с тобой сейчас…

– Имей терпение, мой друг, – Дрянная Рука важно почмокал губами. – Ты добьешься всего, чего так желаешь. Только не сразу, не здесь и не сейчас.

– Но…

– Ну, хватит пререкаться! – махнул рукой отрок. – Говорю же тебе – поезжай!

Ученик колдуна хлестнул мыслью зубастого ящера, и тот, махнув полосатым хвостом, исчез в зарослях.

– Да помогут боги в пути, – Нойко ухмыльнулся и хмыкнул. – Интересно, сожрет его дракон или нет? Если не сожрет и доставит в целости, значит, я и в самом деле чего-то стою.

Ну да, так оно и было – не зря же парнишка учился, да еще и не у самого последнего из колдунов великого народа. Однако с белыми людьми все обстояло немного иначе – у них было свое, очень сильное, колдовство, всегда противостоящее любому вмешательству сир-тя. Бледнокожие верили в странного распятого бога, умиравшего и возрождавшегося вновь, подобно могучему Хозяину Священной Березы. Верили и в других богов, поменьше, они называли их «святые», имелись у бледнокожих и очень сильные обереги в виде перекрещенных палочек, эти обереги каждый носил на шее, всегда. Сильный колдун, конечно, мог услышать мысли белых варваров, но вот заставить что-то сделать – тут надо было очень сильно стараться, призывая на помощь целые сонмища духов и богов. И еще не следовало забывать, что с расстоянием колдовская сила слабела, и так же сложно было колдовать в присутствии висевших на стенах в жилищах варваров амулетах – «распятиях» и «иконах». Много было всего – славный господин и учитель Енко Малныче объяснил, как смог, несколько раз подчеркнув, что нынче многое зависело от того, сможет ли выполнить свою миссию Нойко.

– Выполню! – стиснул зубы подросток. – И всего добьюсь. Кстати, пора бы и поторопиться уже.

Юный Джереми Смит, до глубины души потрясенный случившимся сегодня действом, к общему веселью ныне не присоединился, не чувствовал в себе особой радости, тем более что капитан грубо отругал его за убитого дикаря и пригрозил вычесть из доли три кроны. Три кроны… Хорошо что не соверен! Да чтоб он этими деньгами подавился.

Не хотелось веселиться – перед глазами все время стояла та мерзкая сцена – и парнишка, с разрешения дежурного офицера подменившись с одним из вахтенных, забрался на марсовую площадку и долго смотрел на море. Солнце в этих северных краях летом никогда не садилось, без толку катаясь по небу тусклым золотистым шаром. Вот и сейчас, вечером, оно надоедливо светило в глаза, прочертив сверкающую дорожку от корабля до мыса… На котором тоже что-то блестело… Что? Вот снова…

Свесившись вниз, Джереми доложил обо всем вахтенному офицеру – им был щеголь Джеймс Фогерти, лекарь, палач и рубака.

– Сверкает, говоришь? – Фогерти поднял зрительную трубу. – Что ж, юнга. Взглянем.

Всегда невозмутимое лицо кондотьера неожиданно вытянулось, на губах заиграла улыбка.

– Однако…

Сунув оптику за пояс, он быстро зашагал на корму, к капитану и в двух словах доложил:

– Там, на мысу, человек, сэр. Думаю, что мертвый. Но сверкает!

– Что значит сверкает? – оторвался от трубки сэр Джон.

– Похоже, на нем золотое ожерелье, сэр! И браслеты. И кольца.

Бишоп недоверчиво скривился, но все же махнул рукой:

– Берите шлюпку, вахтенных и посмотрите. Отправляйтесь сами, Джеймс.

Кивнув, Фогерти поспешил в шлюпку. Мерно взмахнули весла, и через десяток минут суденышко уже причаливало к каменистому берегу.

– Вон, вон он лежит, на мху, за камнем! Молодой совсем, – указал веслом матрос. – Похоже, живой – шевелится. Эвон, привстал, кричит что-то…

Смуглый и тощий – однако с головы до ног увешанный золотом! – незнакомец, совсем еще молодой, подросток, помахал морякам рукой и громко закричал по-русски:

– Эй, будьте здравы, ага!

Крикнул и, звеня золотыми побрякушками, снова повалился в мох. Матросы алчно переглянулись, и Фогерти поспешно махнул рукой:

– Забираем парня с собой, пусть капитан разбирается.

Вернувшись, кондотьер сразу же доложил о подобранном незнакомце, впрочем, спустившийся с кормы хозяин «Святой Анны» и сам все прекрасно видел. Правда, разбираться пока не стал.

– Он что, пьян, что ли?

– Да вроде не пахнет, – Фогерти пожал плечами. – Мухоморами, наверное, опился.

– Ладно, черт с ним, завтра разбудим. Давайте пока в трюм, – распорядился Бишоп и, подумав, добавил: – Побрякушки-то с него снимите.

Кондотьер обернулся:

– Зачем? Этот парень что-то кричал по-русски, а значит, его можно будет расспросить, поговорить добром – быть может, он приведет нас к целой золотой горе!

– К золотой горе, говорите? – покачав головой, капитан упер руки в бока и гулко расхохотался. – Заходите в салон, Фогерти. Посидим.

Проспавшийся парень оказался весьма дружелюбен и словоохотлив, жаль, что офицеры «Святой Анны» не столь хорошо знали русский. Бедолагу извлекли из трюма уже ближе к полудню, растрепанного и слегка помятого, но вполне веселого и явно желавшего потрепать языком.

– Меня зовут Хэй! Хэй с Болотного ручья, так называется наша деревня потому что! Потому что у нас ручей, вот! И вытекает он – из болота, а вы, небось, подумали, что из озера или родника. А вот и нет! В озеро он как раз втекает. Что, не верите? Но ведь не может же ручей втекать в родник!

– Что он там мелет? – Бишоп обхватил болевшую с утра голову руками.

– Да несет всякую чушь, – ухмыльнулся Фогерти. – Надо подробно расспросить о его деревне. Далеко ли от моря, сколько там жителей? Есть ли золото, и сколько?

– Вот-вот, Джеймс, – спрашивайте!

– От моря недалеко, – охотно отвечал парнишка. – Пешком вверх по ручью меньше чем за полдня дойти можно. Не, какие там стражи, вы что? Что у нас стеречь-то? Да и чужих тут нет… Русские? Ах да, были два лета назад – я им еще прислуживал, вот и говорить наловчился. Но сейчас – уплыли к себе в острог, да. А жителей у нас много, с полсотни, правда, по большей части – женщины, охотников мало, взрослых мужчин всего-то едва ль наберется с десяток. Почему так? Известно почему, ха! Все в город подались, что им в деревне делать-то? Ни славы, ни подвигов – одна скука. Золото? Ну да, есть, а как же ему не быть-то, коль у нас ручей – с золотым песком. Что грязи! В храме три больших идола – не унести вдвоем, да еще две дюжины мелких.

– Мелких – это каких? – дотошно уточнил Фогерти.

Парнишка весело улыбнулся:

– Ну, вот – с руку.

– Спросите, почему он нас не боится? – глухо промолвил капитан.

– А что вас, бледнокожих, бояться? У нас же с вами – мир. Наши люди – в остроге, ваши – в городе, у нас.

– Похоже, он принимает нас за русских, сэр, – кондотьер почесал за ухом.

– Не «похоже», а принимает, – усмехнулся сэр Джон. – Ничего удивительного, для дикарей все цивилизованные люди – на одно лицо. Да! Как я понял, речь шла о заложниках? Их люди – в крепости, русские – в городе… Ну, нам этот город пока без надобности. Вот что, Джеймс, – выспросите его о дороге в селение, о драконах, потом напоите и отправьте в трюм – спать. А мы тем временем организуем разведку… и, чем черт не шутит, сразу же за нею – и рейд! Если возьмем достаточно золота, можно будет задуматься и о возвращении домой, в Англию. Северное лето короткое, следует торопиться.

– Домой? Домой бы неплохо, сэр.

– Клянусь дьяволом, мы привезем с собой золота ничуть не меньше, чем было у Дрейка! Кстати, «Святая Анна» куда вместительнее, нежели «Золотая лань».

На разведку вновь отправился Фогерти, прихватив с собой полдюжины матросов. Быстро обнаружив указанный болтливым дикаренышем неширокой ручей с вкусной и прохладной водою, рейдеры быстро зашагали вверх по течению, пользуясь узкой, заросшей травою тропинкой. Вокруг пели птицы, порхали над ручьем разноцветные бабочки и синекрылые жужжащие стрекозы. Частенько, хватая на лету мух, с шумом выпрыгивала из воды крупная серебряная форель, по всему видно было, что здешние места видали человека не столь уж и часто, и это несколько нервировало привыкшего к осторожности Джеймса. Ведь если где-то неподалеку селение, так должны быть и люди – рыбаки, охотники, пастухи, сборщицы трав и ягод. Впрочем, все они вполне могли промышлять и совсем рядом с селением, коли уж там и в самом деле были благодатные для охоты и рыболовства места.

Тем не менее отряд несколько раз останавливался, и Фогерти высылал вперед парочку особо приметливых матросов – приглядеться, наметить путь. Опытный кондотьер и сам примечал любую мелочь и требовал того же от своих людей. Те подчинялись своему командиру беспрекословно, вместе бывали не раз в переделках, да и сейчас были не на уютном и обжитом корабле, а в джунглях. Да-да, именно так – в самых настоящих джунглях, кои многие либо помнили, либо хорошо представляли себе по рассказам приятелей. Правда, здешние джунгли были немного странные – густой подлесок, почти непроходимые кусты и переплетенные лианами пальмы перемежались островками буковых рощ, духовитыми зарослями смородины и нежно-зелеными лужайками, усыпанными крупными ромашками и васильками.

Некоторые моряки вздыхали:

– Прямо как у нас в Девоншире.

– И у нас в Корнуолле ничуть не хуже.

– И в Дорсете есть места…

– Эх, выстроить бы домик в такой вот роще! Купить вот такие луга, завести овец…

– И стричь себе шерсть да складывать соверен к соверену, верно, Фил?

– Так, тихо все! – вдруг насторожился Фогерти.

Все матросы его тотчас же ощетинились палашами и загодя заряженными аркебузами, используемыми именно для таких вот рейдов. В два раза легче, чем мушкет, снаряженные малой свинцовой пулей, они, конечно, не обладали большой разрушительной силой, даже кирасу не всегда могли пробить, зато были куда удобнее мушкета в походе. Часть аркебуз имели фитильные замки, часть же – новомодные колесцовые, с пружиной и крутящимся колесиком с закрепленными в нем осколками кремня, высекавшими искру. Пружина заводилась особым ключом и частенько ломалась, зато такой замок позволял вести бой в любой дождь, чего никак нельзя было сказать о фитильных мушкетах.

– Вон там, в кустах, – кондотьер повел стволом аркебузы и тихим голосом приказал: – Джонс, Эшли – гляньте.

Молча кивнув, парни беззвучно исчезли в зарослях, вскоре появившись с противоположной стороны и помахав – чтоб невзначай не пристрели – руками.

– Вот, – выбравшись к ручью, долговязый Джонс подкинул на руке увесистую палку с круглым отверстием на конце. – Только это, сэр. Привешена к дереву, а ниже – по кустам – веревки. Тонкие, но мы заметили. Их заденешь – палка о дерево застучит, издалека слышно.

– Понятно.

Фогерти кивнул не то чтобы расслабленно, но с пониманием – все так и должно быть, хоть какие-то предупреждающие ловушки вокруг селения должны быть расставлены, если жители не совсем уж непуганые кретины, как почему-то уверял тот болтливый дикарь, как его…

– Его зовут Хэм, сэр, – вытянулся суровый корнуоллец Эшли.

Джеймс удивился:

– Я что, уже думаю вслух?

– Именно так, сэр.

– Да-а… хорошенькое дело. Ладно, идем. Посматривайте, тут вполне могут быть караульные.

– Но, сэр, дикарь ведь ничего такого не говорил, наоборот, сказал, что…

– Вы сильно верите дикарю? – язвительно прищурился Фогерти. – Я лично – нет. И вам не советую. Мало ли что он там сказал! Мы ведь и посланы – проверить.

Сказав так, лекарь-палач вовсе не покривил душой – он и впрямь не слишком-то доверял тому языкастому местному парню, увешанному золотом с головы до пят. Причем недоверие это почему-то возникло лишь здесь, в лесу, а вот на судне было совсем иначе – там все (в том числе и сам Джеймс) смотрели дикаренышу в рот и охотно верили. Почему? Чем болтун смог завоевать такое доверие? Своей полной безобидностью и беспечностью, граничащей с идиотизмом? Да, наверное, так. И тем не менее странно.

– Похоже, добрались, сэр, – вынырнув из кустов, шепотом доложил отправленный вперед Лесли, в рейдах свое прозвище – Заполошный Лес – вовсе даже не оправдывавший, иначе б никуда его и не брали. – Там, за деревьями – поле.

– Смит! – обернувшись, Фогерти подозвал юнгу.

Юный Джереми был ловким, быстроногим и востроглазым и – как давно приметил Джеймс – весьма-весьма неглупым.

– Залезай-ка во-он на тот дубок да оглядись. Только упаси тебя боже кричать – слезешь, доложишь.

Подросток кинулся исполнять приказ, белкой взметнувшись к вершине высокого дуба… Как было указано, так и сделал – осмотрелся, слез – доложил:

– Ярдах в десяти поле, сэр. Необработанное, заросшее. Думаю, это просто луг. За лугом – распадок, за ним – излучина ручья шириной около пяти ярдов, а сразу за ним – хижины. Я заметил восемь. Вполне себе добротные дома, сэр.

– А люди? Людей ты видел?

– Видел, сэр. Женщины возятся у ручья, что-то замачивают в корзинах.

– Женщины… – почесав за ухом, Фогерти решительно взмахнул рукой. – Что ж, идем, глянем. Ты, говоришь, там распадок?

– Изрядный такой овраг, сэр. Целое урочище.

Вскоре в урочище оказался почти весь отряд, кроме Заполошного Леса и юнги, на всякий случай оставленных опытным кондотьером в арьергарде. Все точно – восемь довольно просторных, одинаковых, с одинаковыми жердяными заборами, хижин, на крыше одной из них, расположенной в глубине селения, высилась мертвая голова дракона. Наверное, это и был храм. На берегу ручья возились с большими плетеными корзинами женщины, точнее – юные девы, настоящие красавицы в коротких набедренных повязках и с цветочными ожерельями поверх грудей.

– А пояса-то на них – золотые, – алчно прошептал долговязый Фил.

– И браслеты еще!

– Гляньте, а за забором-то таз так и сияет. Неужели тоже из золота?

– Да ну тебя, Фил. Конечно, медный.

– Тихо! – яростно шепнул Фогерти. – Смотрите, примечайте – и ни звука. Болтать будете потом.

Девушек Джеймс насчитал дюжину – похожих друг на друга, как родные сестры, и одинаково одетых. Впрочем, дикари все на одно лицо.

– А вот и воины! – прошептал Фил. – Вон там, слева.

Фогерти вытащил зрительную трубу…

Воины ему решительно не понравились – надменные и заносчивые, как индюки, красавцы, чем-то похожие на драчливых французских дворян из далекой провинции, какой-нибудь Оверни или Вандеи. У каждого – короткая щегольская куртка, мягкие сапоги, узкие – узорчатой змеиной кожи – штаны.

– Да уж, – снова зашептал Фил. – Интересно, как их жены промеж собой отличают?

– Или они – жен.

– А вон еще воины! – надо отдать ему должное, долговязый отличался изрядной наблюдательностью. – Молодые парни, во-он, за забором сидят.

Джеймс перевел зрительную трубу в указанную матросом сторону. Да, парни. Совсем еще юные, даже может, еще и никакие не воины – просто обычные подростки. В одинаковых безрукавках, на бедрах – волчьи шкуры.

Подростки показались Фогерти непривычно молчаливыми, хмурыми – не кричали, не веселились, не поглядывали на дев, а что-то деловито обстругивали каменными ножами.

– Х-хо! – хмыкнул дылда. – Однако каменюкой-то много не наработаешь.

Джеймс покачал головой:

– А вот тут ты не прав, матрос. Дикарский каменный нож – острее железного.

– Неужто острее, сэр?

– Уж ты мне поверь. Правда, частенько ломается. Так! – опустив трубу, кондотьер быстро подвел итоги. – Дюжина дев, около дюжины взрослых воинов и столько же – молодых парней. Еще должны быть старики, старухи и дети – верно, в хижинах. Что ж, похоже, наш болтун не соврал.

– Все так и есть, сэр, – тут же поддакнул Фил. – Как дикаренок и сказывал. Ну, если и с золотом не обманул…

– Уходим, – Фогерти поправил на голове щегольской, с цветными разрезами и ленточками, берет, когда-то украшенный павлиньими перьями, ныне, увы, утерянными. – Думаю, брать их надо сейчас, не теряя времени понапрасну.

– Так, может, мы и сами управимся, сэр? Сейчас ка-ак жахнем залпом, и…

– Нет! Дурака валять не станем. А ну, живо прибавили ходу, дьявол вас забери!

Как только чужаки покинули распадок, дюжина дев, тотчас же сойдясь вместе, превратились в одну – сероглазую красавицу Сертако. Надменные воины слились в колдуна Енко Малныче, а хмурые подростки – в его ученика Ясавэя, что родом из далеких северных краев.

Наблюдавший за всеми этими метаморфозами Иван Егоров, выйдя из дальней хижины, размашисто перекрестился и пробормотал молитву: слишком уж явным и наглядным оказалось сейчас колдовство, сотворенное другом Енко.

– Видал бабенок, ведьм… так же вот колдовали, – тихо молвил подошедший Михейко. – Потом их прилюдно на торжище сожгли.

– Молодец, Енко! – атаман потрепал приятеля по плечу. – Поверили, а? Так что будем готовить встречу.

Ничего не сказав, молодой колдун, пошатываясь, отошел к ручью, уселся на корточки, зачерпнув ладонями воду. Грудь его тяжело вздымалась, с черных волос стекали вниз крупные капли пота. Подбежавшая Сертако, присев рядом, обняла суженого за шею и принялась что-то шептать.

– Да-а, – протянул Михей. – Однако колдовать-то не такое простое дело. Эвон поту сколько ушло!

– Атаман! Атамане! – из зарослей неожиданно выскочил Семка Короед.

– Тьфу ты, скаженный! – бугаинушко выругался и сплюнул. – Хоть предупредил бы. Я ведь мог и пришибить невзначай. Ослопом бы двинул легонечко – и поминай, как звали.

– Дело у меня, дядько Михей, – обежав бугая стороной, Семка поклонился Ивану. – С докладом я.

– Ну, так докладывай.

– Дракон пришел! – выпалил Короедов. – Ну, тот самый полосатый ящер, что с Нойко… Только вот седок-то на нем – другой. Совсем незнакомый парень. Местный, да.

Атаман задумчиво погладил шрам:

– Нойко свою работу сделал – иначе супостаты дозор бы не выслали. А что за парень… Ну, пойдем, глянем. Все равно сейчас всех собирать – мыслю так: враг ждать не будет, постарается напасть быстро, ночью или рано утром. Урвет, что надо – и в море.

– Да уж, – Михейко подкинул в руке огромную свою дубину и хмыкнул. – Я вот им урву!

Рейдовым отрядом командовал сам капитан. Он шел впереди, едва не наступая на пятки высланным вперед дозорным, и все остальные едва поспевали за своим командиром. Еще бы, каждый из матросов тащил тяжелый мушкет, а то и два, плюс припасы – порох да пули, да палаши-алебарды-сабли, да шлемы-кирасы. Хоть моряки и не особенно-то жаловали защитное снаряжение – что случись, живо с ним отправишься на корм рыбам, но здесь все же надели: и латные кирасы, и шлемы – напоминающие широкополую, с небольшим гребнем, шляпу каски-кабассеты, и вычурные, изогнутые, словно морская ладья, морионы. Как раз такой имелся у Фогерти – испанский трофей, изящный, с золотой насечкой; даже у капитана, и у того был куда как проще. Все потому, что старина Бишоп, как и почти все здесь, всегда, всю свою жизнь, ходил по морям, и к сухопутному снаряжению относился с презрением. Фогерти же, немало повоевавший на суше, наоборот – и кирасу, и шлем, и шпагу берег и лелеял, ценя в них не только боевые качества, но и внешний вид. Ну, красиво же! Приятно любому глазу видеть, как вспыхивает солнце на золоченой рукояти шпаги, отражается в черненых узорчатых латах, блестит на гребне шлема. Красиво, да! И не особенно тяжело – латный нагрудник всего-то чуть больше двух десятков фунтов и весит вполне сопоставимо с весом мушкета. Удобен, движения ничуть не стесняет, и не то что стрелу – даже из арбалета выпущенную, но и аркебузную пулю держит! Не всякий, конечно, панцирь столь прочен, но тот, что у лекаря-кондотьера – да. Толедской работы латы.

«Сэр Джон» тоже надел панцирь, сверкающий полированным металлом, с аляповатыми золотыми бляшками в виде каких-то чудных зверей, то ли коз, то ли баронов. Впрочем, очень может быть, что это была вольная фантазия мастера на темы золотого руна и аргонавтов, Фогерти как раз так и думал, но капитана благоразумно не спрашивал, сомневался – знает ли тот, кто такие аргонавты, да и вообще, слыхал ли хоть когда-нибудь о поэзии древней Эллады?

Бишоп взял с собой две дюжины человек, оставив на корабле лишь раненых, вахту да юнгу. Жаль, нельзя было прихватить пушки – уж больно тяжелы, с батарейной палубы вряд ли вытащишь, да и шлюпка все равно по ручью не прошла бы – перекаты, да и так, слишком уж мелок.

Ничего, не так уж и далеко идти. Да и радостно! Туда – в веселом напряжении от предстоящей битвы, точнее говоря – избиения дикарей, ну а обратно – еще веселее, с добычей, тем более – своя ноша не тянет.

Подходя к распадку, Бишоп разделил отряд на две части – одна, во главе с ним сами, укрылась в овраге, другая же – восемь человек под командованием опытного кондотьера Фогерти – резко взяла левее, намереваясь обойти селение со стороны леса, так, чтоб ни один дикарь не ушел, не унес бы с собой и малую толику золота.

– Ждите заварушки, Джеймс, – глухо напомнил капитан. – Как только мы войдем в селение, тогда и выступайте. Не то к черту перестреляем друг друга.

– Я помню, сэр, – Фогерти отвесил легкий поклон и, махнув своим головорезам, скрылся в ореховых зарослях.

Оставшийся при капитане боцман Джек Стром хмыкнул: не совсем уловил, чего в поклоне кондотьера было больше – изящества или насмешки?

– Чуть выждем.

Осторожно выглянув из оврага, Бишоп приложил зрительную трубу к правому глазу и глянул на селение.

Стояла такая тишь, что слышно было дыхание матросов. Лишь тихо журчал ручей да где-то в отдалении вскрикивали ночные птицы. Впрочем, тут не понятно было – ночь или день, солнце так и ходило по небу, что и говорить – Север! И все же время суток англичане различать научились – по второму – «вулканному» – солнцу, исследовать которое не решился даже любопытный Фогерти. Слишком уж людей было мало, а в лесах – дикари и ужасные драконы.

– Что же они, совсем дозорных не выставляют? – опустив трубу, капитан презрительно покачал головой.

– Так это ведь хорошо, сэр! – радостно потер руки боцман. – Тепленькими возьмем, сразу.

– Нет, – Бишоп холодно усмехнулся. – Дождемся, когда выйдут на улицу мужчины. Обычно дикари поднимаются рано, идут на охоту или ловить рыбу… Вот мы их и накроем залпом. Или напугаем, а дальше уж – не зевай.

Напряженное ожидание тяжело повисло в терпком воздухе тихого летнего утра; внимательно вглядываясь в притихшее за ручьем селение, англичане вытирали пот да алчно сверкали глазами. Большинство не думало ни о чем, одна лишь мысль свербела: скорей бы! Скорей бы все началось и побыстрее закончилось. А уж потом…

– Дикари появились, сэр!

– Вижу, – Бишоп холодно прищурился и, вскинув аркебузу, шепотом передал по цепочке приказ: – Стрелять сразу после моего выстрела. Залпом.

Дикари как раз столпились у ручья – все одинаковые: тощие, молодые и довольно угрюмые. Ничего толком не делали, просто молча стояли, наверное, ждали кого-то постарше – десятника или вождя.

Ладно, придется начать с этих…

Капитан все ж таки постарался прицелиться, насколько это вообще было возможно с гладкоствольным ружьем. Зато враги были рядом, на расстоянии пары десятков ярдов, сразу же за ручьем. Все же не зря выслали разведку, и теперь Бишоп точно знал – в этом месте глубина ручья не выше колена, а то и по щиколотку. Не утонешь!

– Дьявол вас разрази… Да что же вы такие одинаковые-то?

Выцелив повернувшегося грудью дикаря, сэр Джон потянул спусковой крючок. Зажатый в курке-серпентине тлеющий фитиль ударил по полке с затравочным порохом. Взрывая утреннюю тишину, гулко громыхнул выстрел… Следом за ним тут же грянул мушкетный залп!

Дикари пропали все… ну, почти все, но как-то странно – в ручей, в воду, что выглядело довольно странно – ладно капитанский аркебуз, но тяжелая мушкетная пуля должна была отбросить незадачливых парней к маячившему позади них забору или на росшие там же смородиновые кусты.

Впрочем, раздумывать уже было некогда.

– Вперед, храбрецы! Все здешнее золото – ваше! И-и-исус, ты был распя-ат не зря-а-а-а!

– И-и исус, ты был распя-а-ат! – тут же подхватили матросы.

Выхватив из ножен палаш, Бишоп выбрался из оврага и через ручей побежал к деревне, слыша, как позади него, распевая псалом, поднимает брызги верный отряд.

И опять странное чувство кольнуло на бегу капитана – трупов-то в ручье не было! Унесло течением? Да, наверное…

– Джек, заряжай мушкеты, – быстро распорядился сэр Джон. – Вы все за мной, к святилищу, а ты, Лесли, бери шестерых и проверьте дальние хижины. Вперед!

– Осмелюсь спросить, сэр…

– Что еще? – бешено сверкая глазами, Бишоп обернулся, готовый разрубить непонятливого матроса на части.

– О каких хижинах идет речь, сэр?

– Да вот…

Капитан обернулся и замер – на берегу ручья не было ни одного строения! Ни крытых соломой амбаров, ни окруженных заборами хижин, ни храма!

– Искать! – быстро приказал сэр Джон. – Вытянуться цепью… Ну, не могла же эта чертова деревня прямо на наших глазах вот так взять и исчезнуть! Вперед.

Сделав полсотни шагов к лесу, англичане озадаченно остановились – во-первых, прямо им навстречу, сверкая щегольскими латами, бежал со своими людьми Фогерти, а во-вторых – хижины-то так и не нашлись. Да и храм куда-то задевался!

– Что? – подбежав, осведомился кондотьер. – Вы уже со всеми разобрались, сэр?

– Разберемся… – в некоторой растерянности Бишоп сдвинул шлем на затылок и приказал снова все осмотреть. – Теперь движемся обратно к ручью. Фогерти! Тут и в самом деле была деревня?

– А вы что, ее не заметили, сэр? – Джеймс недоуменно вскинул брови.

– Вот именно, что не заметили, – скрепя сердце признался «сэр Джон». – Подевалась куда-то деревня. Словно корова языком слизнула. Да посмотрите же кругом, Джеймс! Может быть, вы видите хижины? Или храм? Или какую-нибудь – самую завалященькую – дикарскую девку?

Фогерти еще не успел ни осмотреться, ни осмыслить вопрос, как из ближайших на пути кустов с криком выскочил Заполошный Лес и, опустив мушкет, подбежал к капитану:

– Мы отыскали хижины, сэр!

– Молодцы! Ну, так веди же, Лесли. Что ты мнешься с ноги на ногу?

– Вам бы… вам бы лично посмотреть, сэр, – сконфуженно промямлил матрос. – Они, эти хижины… не совсем обычные.

– Что значит необычные? – Бишоп не на шутку вскипел, широкое красное лицо его исказилось от гнева, и казалось, вот-вот лопнет.

– Прошу за мной, сэр… увидите.

– Тысяча дьяволов в глотку!

Выругавшись и с яростью срубив палашом попавшуюся по пути рябинку, капитан – а следом за ним и Джеймс – быстро зашагал за Лесом.

– Вот, вот сюда, сэр, сюда… Пришли, сэр. Вот она!

Матрос кивнул себе под ноги, и капитан снова чертыхнулся, не зная, что и думать. Точно так же, в немом недоумении, застыли и Фогерти, и боцман… да все.

Хижины-то нашлись! И храм – нашелся. Только все было маленькое, ненастоящее, какое-то кукольное – едва ль по колено морякам.

– Разрази, дьявол! – озадаченно кривился Бишоп. – Это что же, тут дети играли? А где же…

В этот момент страшный рев послышался вдруг откуда-то с неба. Матросы подняли головы… и в ужасе бросились врассыпную, читая молитвы и крича. Было от кого бежать. Огромное чудовище, высотой с добрую соборную колокольню и чем-то похожее на вставшую на дыбы ящерицу, вмиг перемахнув ручей, побежало на задних лапах в сторону незадачливых рейдеров. Раскрытая, усеянная клыками пасть зверя истекала желтой слюной и казалась такой огромной, что могла поглотить бы и «Святую Анну» и любой другой океанский корабль! Несмотря на размеры, кровожадный монстр действовал весьма проворно и ловко, скакал на задних лапах, словно заяц или, скорее, курица. Вот снова прыгнул, вот махнул хвостом – от чего с воплями улетели в кусты трое матросов…

– А-а-а-а, гадина-а-а-а!!!! – закричав, Бишоп вскинул заряженную аркебузу и выстрелил, целя чудищу в глаз.

Куда-то попал… Зверь замедлил шаг и повернул безобразную, чем-то похожую на змеиную голову с желтыми немигающими глазами, полными злобы… А дальше… словно колокольня вдруг изогнулась, и смрадное дыхание дракона обдало всех, кто был с капитаном рядом, и щелкнула пасть… с легкостью перекусив несчастного Бишопа пополам! Так вот – половину – чудище и проглотило, вместе со шлемом и латной кирасою… шлем, правда, отрыгнуло, выплюнуло, а вот кирасу…

Кровавые останки капитана упали в траву, совсем рядом с Фогерти. Послышалось несколько выстрелов – матросы вразнобой палили в ящера из мушкетов, что только лишь разъярило кровожадную тварь. Чудовище сожрало пару матросов, троих убило хвостом и еще двоих придавило задними лапами, да, склонившись, растерзало передними – несуразно маленькими, с острейшими когтями.

Прочитав молитву, Фогерти отошел от пережитого ужаса и даже пытался взять командование на себя – хоть как-то организовать бегущих куда попало людей, преследуемых огромным драконом. Да, дракон силен и свиреп, но это все же зверь – тварь тупая, и если бы дать залп… уж куда-нибудь да попали бы, что вряд ли понравилось бы ящеру, ведь выпущенная из мушкета пуля запросто пробивала фальшборт! Вряд ли у дракона шкура толще, да и рыцарских лат на нем нет.

– Эй, стойте! Да подождите же… Мушкеты зачем бросили? Эх…

Спасаясь от дракона, моряки словно обезумели, не понимая то, что давно уже сообразил Джеймс. Не столь уж и страшен монстр… нет, страшен, конечно, но в меру – обычная, но очень большая и грозная тварь. Животное. И не пристало вооруженному человеку так уж ее бояться. Да, чудовище напало неожиданно. И что? Здесь ведь не девицы из пансиона святой Клары собрались – отборные головорезы, воины! И где они все теперь? Бегут, кричат что-то… А чудище их топчет, словно петух – кур.

– Да слушайте же вы!

Бесполезно. Хорошо хоть удалось образумить тех, кто оказался совсем рядом, в кустах – Заполошного Леса с округленным от страха глазами и долговязого Фила Джонса, заметно хромающего, с расцарапанной до крови щекой.

– Мушкеты заряжайте, живо!

Обоих Джеймс привел в чувство увесистыми тумаками, после чего осторожно выглянул, поискав глазами зверя. Не увидал – может, тот ушел, или спрятался, или просто жрал – зато увидел с десяток матросов, бегущих через ручей к распадку… А из оврага, прямо навстречу им вдруг грянул залп!

Над головами бедолаг со свистом пронеслись пули, незадачливые беглецы попадали на колени в ручей.

А из кустов громко сказали:

– Сдавайтесь!

Сказали по-русски, матросы все поняли и, покидав абордажные сабли в ручей, дружно подняли руки, с опаской поглядывая по сторонам. Боялись дракона.

– Уходим, – тихо промолвил Джеймс. – Вначале ползком во-он до тех елок, а там поглядим.

– А как же дракон? – Заполошный Лес испуганно скривился. – Вдруг он там и затаился – ждет.

– И в самом деле, сэр, – поддержал сотоварища долговязый Фил. – Может, нам лучше сдаться?

– Отказаться от золота и стать бесправными рабами московитских баронов или, упаси Бог, дикарей? – кондотьер невесело рассмеялся. – Нет, это не по мне.

– Но ведь все наши погибли! Сам капитан… Господи-и-и! Я слышал грохот мушкетов, кто-то стрелял в наших, значит – там все же не дикари.

– Я же говорю – московиты или татары, – Джеймс повел плечом. – Не вижу различия, у кого быть слугой? И, смею заверить, освободиться из рабства и вернуться домой будет ох как непросто, слишком уж мы далеко забрались. Впрочем, зачем я вас уговариваю? Хотите быть рабами – сдавайтесь, а я пойду на корабль. В конце концов, там знающий шкипер, опытные матросы да еще юнга…

– Но их там мало, сэр!

– А еще нас трое? С парусами как-нибудь да управимся, до Архангельска доплывем – нет?

– Четверо вахтенных, из них двое раненых – не особенно тяжело. Еще шкипер, канонир, юнга… и мы… всего получается, десять, – скрупулёзно подсчитав, Лесли вдруг улыбнулся. – А ведь управимся с парусами. Дойдем. Правда, полазить по мачтам придется всем… включая вас, сэр Джеймс.

– Полазим, – ухмыльнулся Фогерти. – Не такой уж я и дурень в морских делах, как все вы, вероятно, думаете. Марсель от крюйселя отличу, и грот с бизанью не перепутаю. Десять человек! И вот еще не забывайте, парни, – на судне не так уж мало золота и слоновой кости. Тем более, делить-то нынче на десятерых!

– И славно! – долговязый Фил алчно сверкнул глазами. – Я с вами, сэр. Возвращаюсь на корабль, а Лесли уж пусть как хочет.

– Нет уж! – обиженно дернулся Заполошный Лес. – Я тоже на судно подамся. Там ведь и моя доля тоже, к тому же что-то мне не очень-то нравится быть рабом. Вернемся!

– А новым капитаном выберем вас, сэр! – Фил льстиво осклабился и вздохнул. – Добраться бы только. Может, и из наших кто уцелел – сейчас тоже к кораблю пробираются.

– Капитаном лучше шкипера выбрать, – резонно заметил Джеймс. – Хороший выйдет капитан из Эндрю Уайта. А я уж так, доктором… Ну, господа мои, коль все решили, так тогда поползли, что ли?

Взяв на камбузе недавно испеченную лепешку и кусок солонины, Джереми прихватил жестяную кружку с водой и, испросив разрешения у шкипера, спустился в трюм, предназначенный для живого товара, коего уже имелось в количестве двух десятков голов, не считая той самой пленницы, что была отдана на поругание мохнорылому уроду. Девчонка осталась жива, правда, еще вряд ли отошла от пережитого. Юному Смиту было ее жалко.

Строптивую деву держали отдельно от других пленников, в дальнем углу трюма, рядом с крюйт-камерой, куда вел запасной люк – единственный источник света. Зажигать любой огонь строго-настрого запрещалось – мог взорваться хранившийся здесь порох.

– Э-эй, ты не спишь? – вглядываясь в полутьму, негромко спросил юнга.

Не услышав ответа, покачал головой и стукнул себя по лбу: английского языка девчонка явно не знала – чего было и спрашивать?

– Хм… не знаю, как тебе и сказать даже…

Одетая в рваное, когда-то нарядное платье, пленница лежала, прикованная цепью к вбитому в переборку кольцу, никак не реагируя на Джереми – даже не повернула голову. Может, и впрямь спала?

– Ну, проснись же!

Юнга осторожно дотронулся до обнаженного плеча. Девушка повернула голову, глядя мимо отрока, непонятно куда.

– Вот, тут хлеб, мясо. А здесь, в кружке – вода.

Пленница даже не моргнула.

– Ты красивая, – улыбнулся Джереми. – И я б хотел, чтоб ты знала – они неправильно с тобой… нехорошо. Я б так никогда не сделал! Не веришь? Не веришь, я вижу. Ишь, как глазами-то зыркаешь. А я ведь злого-то тебе не хочу. Что смотришь? Понимаю, что надоел – ухожу. А еду я оставлю, и вот – вода. Думаю, от нее-то ты не откажешься.

Хлопнул люк, и в трюме стало темно, как в преисподней. Дождавшись, когда вверху, на палубе, затихли шаги, Хлейко, не обращая внимания на еду, потянулась к кружке… но тут же отдернула руку… и снова потянулась… и снова отдернула, словно бы боролась сама с собой. После всего случившегося ей сильно хотелось умереть… но пить хотелось больше. И вода пришлась как раз кстати, вкусная и холодная вода из ручья.

Оказавшись на палубе, юнга недолго оставался без дела – всего-то пару минут и посмотрел, с каким азартом вахтенные резались в кости, а потом парня снова подозвал шкипер, велев отнести пищу и другому узнику, куда как более привилегированному – по крайней мере, пока. Речь шла о пресловутом золотоносном болтуне, еще сохранившем все свои побрякушки и помещенного не в трюм, а в каморку корабельного плотника, правда, запертую снаружи на большой висячий замок, ключ от которого и вручил юнге шкипер:

– Смотри только не потеряй, а то лично тебя выпорю!

– Не потеряю, сэр, – истово заверил Смит. – Как можно?

Плотницкая каморка располагалась в носовой надстройке, там же, где и камбуз, так что далеко таскаться не приходилось, да и не с чем особо было – та же солонина, да лепешка с водой. Хмельное и рыбу еще вчера матросы уничтожили подчистую.

Погремев ключами, юнга отпер замок и отворил дверь, с любопытством глядя то ли на пленника, то ли на гостя. Совсем молодым оказался этот пленник-гость, темноглазый, худенький, с такими же длинными волосами, как и у Джереми… да и возраста примерно такого же – только важный, не приведи господь! Как же – весь в золоте ходит! Только вот кому это золото достанется – ясно. Уж точно не этому чертову дикаренышу! Вообще-то, этот парень на дикаря не особенно-то и походил – ну, смуглый, ну, глаза темные, а лицо обычное, ничуть не скуластое – да таких ребят в том же Плимуте пруд пруди.

– Здрав будь, боярин, – увидев юнгу, дикаренок приподнялся на узкой лавке, улыбаясь юнге, словно лучшем своему дружку.

Джереми фыркнул:

– Никакой я тебе не барон, понял? А-а-а, по-английски ты же не говоришь… А я по-русски, честно сказать, плоховато. Меня Джереми зовут, кстати. Дже-ре-ми! На вот тебе воды, лепешки, мясо – ешь, пей.

– Благодарю вас за вашу несравненную доброту, достопочтенный сэр! – встав и слегка поклонившись, галантно отозвался дикарь… на чистом английском!

Юный Смит раскрыл от удивления рот:

– Ты, оказывается, можешь…

– Я слышал – запомнил, – перебил не то пленник, не то гость. – Дже-ре-ми! Садись рядом, да. Вместе есть будем.

– Да я вообще-то не голоден, слава Богу.

При упоминании Господнего имени дикаренок скривился, но тут же заулыбался вновь:

– Садись, да. Одному есть нехорошо, недобро.

– Ишь, какие у вас обычаи – по одному не есть, – усаживаясь, негромко промолвил юнга. – Ну, может, оно и правильно.

Собеседник лихо тряхнул головой, так, что зазвенело висевшее на худой шее ожерелье. Красивое, с какими-то тщательно выделанными человечками и драконами.

– Хочешь посмотреть? Смотри!

– Да вот еще! – обиделся Смит. – Что я, бус не видал? И у тебя они на шее – девчоночьи.

Сказал, да сам все же глянул – любопытно, по ожерелью скользнул… да потом что-то голову вверх приподняло, и встретились отроки взглядами – глаза в глаза. Светло-карие глаза Джереми и искристо-темные – гостя… или все же – пленника… или…

Темная искрящаяся хмарь вдруг хлынула на юнгу, властно обволакивая мозг, так, что Джереми не мог ни пошевельнуться, ни вымолвить слово. Просто сидел и смотрел в чужие глаза – а в них что-то бурлило, словно в котле у какой-нибудь ведьмы, и чужие мысли вторгались в голову юного Смита столь же легко и просто, как режет масло нагретый над очагом нож.

– Встань, и иди! – наконец, вымолвил Нойко. – Ты сейчас пришлешь сюда главного…

– Пришлю сюда главного…

– Затем будешь ждать.

– Ждать…

– Потом вместе со своим главным выпустишь пленников…

– Выпущу пленников…

– Всех.

– Всех…

– Все правильно. Иди! Да помогут тебе семь дочерей Сиив-Нга-Ниса.

Выпроводив бледнокожего отрока, юный ученик колдуна отцепил от пояса золотую дудочку и, прислушавшись, тихонько подул…

Первым юнга подошел к шкиперу:

– Гость требует вас, сэр!

– Надо же! – усмехнулся господин Уайт. – Он еще и требует.

– Зовет. Что-то важное сообщить хочет.

– Хорошо, сейчас зайду. Заодно проверю, что на камбузе делается, надеюсь, ты там все прибрал.

– Прибрал… сэр.

Со шкипером Нойко тоже справился быстро, с порога оглушив заклинанием, какое обычно направляют против какого-нибудь хищного зверя. Очень хорошее заклинание, сильное, вот только, увы, действовало оно недолго, и Дрянная Рука хорошо понимал, что должен спешить. Конечно, будь он истинным колдуном, никакой спешке места бы не было, ну а так… Что уж тут говорить – знал он еще мало, хоть Енко Малныче и учил. Чему-то научил все же – с матросами Дрянная Рука решил, как и с юнгой – в один миг.

А потом, посмеиваясь в душе, смотрел, как послушные его воле бледнокожие варвары выпускают из узилища пленных – крепких парней и красивых дев. Белые дикари сноровисто сбивали с их рук цепи, а тот забавный мальчишка Дже-ре-ми – чем-то похожий на самого Нойко, вел под руку на редкость красивую юную деву сир-тя.

На соплеменников ученик колдуна тоже наложил заклятье, на всякий случай, чтоб слушались его во всем и не приставали с расспросами. На всех наложил, а вот про деву забыл, вот она и спросила:

– Кто ты? Откуда?

– За вами пришел, – ухмыльнулся отрок. – А вон еще – поспешают!

Нойко указал пальцем на показавшийся из-за мыса струг с многократно чиненным парусом.

На струге, среди бледнокожих и бородатых людей опозоренная красавица Хлейко вдруг увидала того, кого считала погибшим. С копьем в руках на носу большой лодки белых стоял Мюсена-Кочевник!.. Или просто похожий на него парень? Ведь Мюсена же… она же сама видела… и не может быть, что бы…

Низенький струг мягко прижался к высокому борту «Святой Анны», которой уступал буквально всем – и статью, и осадкой, и пушками. Прямо котенок по сравнению с волком!

– Эй-гей! – радостно закричал Дрянная Рука. – Прошу пожаловать.

Отрок искал глазами своего учителя, могучего колдуна Енко Малныче, но что-то не находил и про себя удивлялся – если нет колдуна, так кто же тогда услышал волшебную дудку? Может, вон тот суровый парень с бубном на поясе, обликом схожий с народом древнего солнца?

На суденышке было не так-то уж и много народа, не считая кормчего, с десяток человек, едва-едва, чтоб управиться с парусом и веслами. Кольша Огнев, да с ним несколько молодых ватажников, да Маюни с Устиньей, а еще – молодой воин Мюсена-ка с пылающим местью сердцем.

– Я сожгу этот мерзкий челнок! – с ненавистью глядя на высокие мачты, шептал про себя Мюсена. – И убью там каждого… Ой!

Парень вдруг увидал Хлейко и, смущенно ойкнув, помахал ей рукой и крикнул:

– Я пришел за тобой, милая!

Девушка вздрогнула, длинные ресницы ее дернулись, подобно крыльям почуявшей опасность птицы, красивое, с тонкими чертами, лицо исказилось болью.

– Лучше б ты не приходил… – тихо промолвила Хлейко-нэ. – Лучше б не видел моего позоров. А ты вернулся, не умер… Значит, умру я.

Отвернувшись, дева побежала на корму и уже оттуда прыгнула в море.

– Эй, эй, что ты делаешь?

Мюсена нырнул сразу же, поплыл к возлюбленной. Кто-то из молодых казаков тоже дернулся, видать, собрался помочь.

– Выловит, – придержал его Ондрейко Усов, назначенный старшим. – Без тебя обойдется. А у нас с тобой, чай, свое дело есть. Эй, парни, – давай-ка на корабль, живо!

Засвистели абордажные крючья – скинуть трап Нойко не догадался, да и вряд ли знал, как это делается. Оставив на струге кормщика и Устинью, все остальные рванули на палубу «Святой Анны», полные решимости захватить корабль, не жалея ни своей, ни чужой крови.

Забравшись на судно, казаки выхватили сабли – эх-ма, раззудись, плечо!

Правда, вот сопротивления им никто не оказывал, все – и бледные корабельщики-матросы, и пленники сир-тя – выглядели как пришибленные, как сонные осенние мухи – Нойко поработал на славу, можно было гордиться.

Сам ученик колдуна казаков не встретил – бросился на корму следом за Хлейко, да вот беда, не догнал – девчонка с разбега сиганула в воду.

Дрянная Рука в задумчивости застыл над синими волнами – прыгать казалось высоко, к тому же к девушке уже кто-то плыл… вот поднырнул, схватил за руки…

Пока Нойко раздумывал, напрочь забыв о бледнокожих матросах, те вдруг разом вздрогнули, осмотрелись.

– Это что тут такое творится-то. парни? – очнувшись, тихо промолвил шкипер. – Почему пленные на палубе? И кто все эти люди… Ха! Враги! А ну-ка все – к бою!

Верные своему долгу матросы выхватили абордажные сабли, кто-то из легкораненых побежал на нос судна, к установленному на поворотной тумбе четырехфунтовому фальконету, шкипер же помчался к корме – там, у румпеля, всегда лежала заряженная аркебуза.

Молодые ватажники слегка растерялись – уж больно быстро все произошло: стояли себе вражины, головами осоловело покачивая… и вдруг – на тебе!

Ондрейко Усов первым скрестил саблю, сразу же ощутив крепкую руку врага и его бешеный натиск! Казак отпрянул, поставляя саблю под очередной удар… и вдруг услышал противный треск – клинок его, не выдержав, сломался пополам, и обломок со звоном упал на палубу.

Глаза врага вспыхнули торжеством, сверкнул широкий палаш… и вдруг выпал из ослабевшей руки – кто-то из пленниц хватанул матроса по затылку валявшимся у фальшборта старым шлюпочным веслом. Шатаясь, вражина ухватился за мачту, осел…

– Вяжите его, – обернувшись к своим, крикнул Ондрейко и тут же присел, краем глаза увидев промелькнувшую над головой тень.

Та самая девчонка, пленница, что только что спасла Усова, теперь едва не огрела его веслом. Слава богу, молодой ватажник оказался человеком опытным, бывалым.

– Но, но! – за неимением оружия казак погрозил деве пальцем. – Веслище-то кинь, ага.

В этот момент с носа громыхнул выстрел – выпущенное из фальконета ядро со свистом пронеслось над головами казаков и застряло в кормовой балюстраде.

– Ах ты, вражина! – с яростью подобрав палаш, Ондрейко кинулся к носу.

Следом за ним рванули и все его сотоварищи, окромя Короедова Семки, поспешившего на корму за шкипером. Тощий, сутулый и худой, тот вовсе не казался парню таким уж грозным соперником… в отличие от других – уж те настоящие верзилы, только попадись! Да, был еще один парняга, малой, с патлами, как у пономаря Афони, так тот куда-то делся, наверное, сдался уже.

Снова прозвучал выстрел, на этот раз – со струга. Тяжелой пулею расщепило поворотную тумбу, и вражина, бросив фальконет, рванул по бушприту, преследуемый казаками. Наверное, и ушел бы, бросился в море…

Только пропела стрела, пронзила навылет грудь, и мертвое тело, нелепо дернувшись, тяжело шмякнулось в воду.

Шкипер Эндрю Уайт успел-таки схватить аркебузу, но вот зарядить ее не успел и, забыв про шпагу, попытался отбиться от наседавшего Семки прикладом, причем действовал с неожиданным проворством и ловкостью, почти сразу же угодив Короедову в грудь.

Выронив саблю, незадачливый казачина отпрянул, ловя губами воздух, словно выброшенная на берег рыбина.

Англичанин с усмешкой выхватил клинок… И вздрогнул, почувствовав, как что-то ударило в голову… такое впечатление – изнутри!

– Каив денек уу-т та сии! – подойдя ближе, Нойко повторил заклинание, чтоб подействовало уж наверняка, и подмигнул Семке:

– Вставай, поднимайся, да. Саблю свою мне подаришь? На память. Мы ведь с тобой – друзья, не разлей вода, так?

Саблю хитроглазый помощничек колдуна выцыганивал у Короеда давно, на протяжении всего похода. Даже хотел было просто украсть, да побоялся последствий – за утерю оружия в ватаге не жаловали, да и спрятать добычу было бы некуда – струг слишком уж мал.

Зато вот теперь!

– Ну, что с тобой делать? – почесав ушибленную грудь, Семка, кривясь от боли, подобрал с палубы саблю и торжественно протянул колдуненку. – Бери уж. Коли, говоришь, друзья.

Счастью Дрянной Руки, казалось, не было предела! Что и говорить – всем саблям сабля – длинный, слегка изогнутый клинок из светлой стали, такое же перекрестье, узорчатая, с черненым серебром, рукоять. Трофей. В Сибире-граде татарском в закромах сысканный.

– Вот, еще это возьми, – Короедов отцепил ножны – красивые, из зеленой замши, с серебряными накладками с изображением полумесяца и непонятной вязью.

– Ах, Семка-ка! Ты теперь брат мой навек!

Расчувствовавшись, Нойко обнял ватажника и потерся щекой о щеку. Короедов скривился и снова застонал.

– Грудь болит, да? – покивал колдуненок. – Потерпи пока, я осмотрюсь, а потом наложу заклятье.

– Чего-чего наложишь?

– Вылечу!

На палубе уже все пришло к порядку – освобожденные пленники – сир-тя – столпились у правого борта, пленники же новые – трое матросов и шкипер – у левого. Не шибко-то доверяя колдовству, Ондрейко Усов приказал ватажникам накрепко связать всем четверым руки. Моряки вздыхали и переминались с ноги на ногу, угрюмо поглядывая вокруг. Колдовской народец тоже мялся, не слишком-то веря в свое спасение – просто пленники поменяли хозяев, одних варваров на других, что ж в этом хорошего-то?

Правда, среди тех белых, что напали на огромный челнок, был и соплеменник сир-тя, совсем еще юный, но важный, как старый длинношей. Бледнокожие его даже слушались.

А Нойко, конечно, важничал, видя, как на него смотрят.

Ондрейка Усов вовремя дернул его за локоть:

– Ты скажи там своим… А то слишком уж их много.

– Ах да, – хлопнул себя по лбу Дрянная Рука. – Сейчас.

Он подошел к соплеменникам со всей важностью, заложив руки за спину и выпятив тощий живот, при сабле в изысканных ножнах, и весь украшенный золотом, словно жертвенное дерево Хозяина Священной Березы.

– Вот что, дорогие мои, – остановившись, Нойко вальяжно прищурился. – Вас только что освободили из страшного плена и в этом участвовал лично я, скромный колдун Нойко Счастливая Рука, и мои верные друзья, славные воины великого вождя бледнокожих Ивана по прозвищу «Егоров», что значит… э… что и значит – «великий и славный вождь». Думаю, вы о нем слышали. А? Что молчите-то? Отвечайте, раз спрашивают?

– Не особо-то мы про бледнокожих слыхали, – отозвалась за всех бойкая черноглазая девка, та самая, что так ловко использовала вместо палицы подобранное на палубе весло. – Так, вроде как сказку какую-то. Не все и верили.

– Теперь поверили?

– Теперь-то да. Что они хотят с нами сделать?

– Я попрошу их вас отпустить.

Дрянная Рука нарочно сделал паузу, чтоб дождаться произведенного его словами эффекта. Пленники радостно переглянулись и зашептались, искоса поглядывая на «скромного колдуна».

– А бледнокожие тебя послушают? – оборвав всех, громко и без особого почтения спросила черноглазая.

– Не скажу, чтоб это было так уж легко, – Нойко самодовольно прищурился и, словно бы между прочим, положил руку на эфес подаренной сабли. – Но я постараюсь, клянусь семью дочерьми славного Сиив-Нга-Ниса.

– Еще пнем Хозяина Священной Березы поклянись, – хмыкнула вредная дева.

Мальчишка обиженно надулся:

– Чем тебе не нравятся мои клятвы?

– Тем, что в них нет наших богов!

– Но… я ведь своими богами клянусь, – озадаченно возразил Дрянная Рука.

– А ты поклянись нашими!

– Какими вашими?

Нойко прикрыл глаза. Вот ведь наглая девка! И не боится его нисколько – хоть и колдун. Может, чувствует, что ученик только? Вообще-то она симпатичная – глаза сияют, ресницы длинные, брови, как собольи спинки, грудь… Но Нойко такие девы не нравились – вот и эта слишком уж рослая, да и, по всему видать, несдержанна изрядно – чуть что не по ней, так треснет, припечатает, мало не покажется… как того варвара веслом.

– Наш бог – Нгерм, всесильный владыка севера. Им и поклянись.

– Знаю я Нгерма, – покивал отрок. – Им и клянусь.

Черноглазая подозрительно прищурилась:

– Не-ет, так не клянутся. Скажи – пусть я волей великого Нгерма замерзну в льдах и останусь там навеки веков, если не добьюсь освобождения. Понял?

– Пусть я замерзну во льдах, – послушно пробормотал колдуненок. – Волею великого Нгерма… Ну, что, теперь довольна?

– Вот теперь – да, – дева спокойно кивнула. – Но еще я бы хотела сама переговорить с великим белым вождем.

Нойко удивленно дернул шеей:

– О чем тебе с ним говорить? Да он и слушать тебя не станет – кто ты такая-то?

– А ты сделай, чтоб выслушал.

– Да зачем же?!

Эта настырная девка уже стала надоедать отроку, только он почему-то никак не мог от нее отделаться, словно бы кто-то схватил за язык и не отпускал. Говорили, что северные девы знали такое древнее искусство – удерживать мужчин – почти колдовское, да…

– Хорошо, если ты так просишь, скажу. – В черных глазах вспыхнули и тут же погасли искры. – Если отпустят, нам теперь некуда уйти. Селение разрушено, одни мы его не восстановим, а помогать и защищать некому. А примут ли нас соседи из Марг-Койно – еще неизвестно. Да и всю жизнь провести в приживалах – вряд ли хорошая мысль.

– Так что же ты хочешь от вождя?

– Помощи. И защиты. А мы уж – под его-то рукою – отплатим данью. И во всем будем поддерживать. Всегда.

– Слушай, – Нойко упер руки в бока. – А что это ты за всех говоришь, за всех решаешь? Может, не все хотят…

– Потому что я здесь нынче самая старшая, – резко оборвала дева. – Самая сильная, самая умная.

– Уверена?

– Уверена. А кто так не считает…

– Понятно. Стукнешь веслом.

Дрянная Рука весело расхохотался, повернулся спиной, давая понять, что разговор закончен. Потом, правда, обернулся:

– Как твое имя, дева?

– Зовут меня Ватане.

– Ха, понятно! «Лишняя». То-то я и смотрю…

– И вовсе никакая не лишняя! А среди своих – главная. Они ведь совсем почти дети еще.

Пока Нойко заговаривал зубы сир-тя, ватажники загнали пленных англичан в трюм, где прятался еще один вражина – важный, в расписной куртке, толстяк, тут же и сдавшийся. Раз уж все в плену – чего зря рыпаться-то?

Всех и заперли, пока двое казаков не притащили со струга сундук, строго следуя указанию атамана.

Старшой – Ондрейка Усов – лично отворил люк:

– Слушайте меня, господа аглицкие немцы. Наш славный атаман предлагает вам поступить к нему на службу.

– Служить русским? – сквозь зубы выругался шкипер Эндрю Уайт. – Ну уж нет.

– Что, что он говорит? – обратились к нему не знавшие русской речи матросы.

– Предлагает предать своих.

– Вот ведь московитская сволочь! Мы, англичане, не предатели!

Между тем сверху вдруг послышались какие-то звуки, и в трюм на канатах спустили небольшой дорожный сундук.

– Если согласитесь – это ваше жалованье. Посмотрите, подумайте… атаман велел не торопить.

– Что? Что там?

– Говорят, это для нас. Если будем служить им.

– Да откройте же наконец крышку кто-нибудь!

Один из матросов, опустившись на коленки перед сундуком, распахнул крышку…

– Что это? – не поверил своим глазам канонир.

– Думаю, это золото, Дядюшка Дик! – шкипер нервно потер шею. – Умеют они уговаривать…

– Что ж, – канонир поморгал и пригладил редкие волосы. – Если наш капитан жив – мы ответим отказом. Если же нет – мы свободные от данного ему слова, и тогда каждый может поступить, как желает. В конце концов мы с русским отнюдь не враги, а добрые торговые партнеры.

В сундуке тускло блестело золото. Пленники переглянулись – мудрые слова канонира всем пришлись по душе.

На покрытом настилом широкой корме струга, на расстеленной волчьей шкуре лежала только что вытащенная из воды дева. Мокрое платье ее на глазах высыхало, бледное лицо казалось неживым, правда, закрытые веки слегка подрагивали и едва слышно стучало в груди сердце.

– Молодец, парень, – подняла глаза Устинья. – Вовремя ты за нею нырнул. Еще б немного – и можно было уже не вытаскивать.

Мюсена не знал русского языка, но прекрасно понял то, о чем сейчас сказала эта синеглазая дева. Понял и улыбнулся:

– Я сделаю ради Хлейко всё. Без вас я бы не спас ее, белые люди, потому отныне – я ваш должник.

– Что он такое говорит? – спускаясь на струг по спущенному со «Святой Анны» веревочному трапу, поинтересовался Семка Короед.

– Говорит, должен нам, – Маюни ловко спрыгнул следом. – Обещает послужить, да. А что, парень он крепкий. Думаю – хороший воин.

– Ну, это пусть у атамана просится.

В небе сверкало два солнца – обычное и колдовское. Оба судна отбрасывали две тени, впрочем, казаки давно привыкли к подобному. Кружа над мачтами, кричали бакланы и чайки, а за кормой струга покачивалась на мелких волнах хозяйственно прихваченная с собой шлюпка – та самая, на которой, в надежде на легкую и богатую добычу, отплыли со «Святой Анны» рейдеры во главе со своим капитаном.