Селение Койно-орг, что значит – «Васильковая долина» – располагалось на пологом берегу короткой, но глубокой и полноводной реки Койно (Васильковой) и насчитывало около сотни жителей, что было аж на два десятка больше, чем в соседнем – вверх по реке – поселке Марг-Койно – «Васильковый холм» – откуда возмужавшие юноши Койно-орга брали невест, отдавая своих сестер замуж за «холмистых», над коими всегда подшучивали, но не сильно, все-таки как-никак не чужие.

Правда, в последние лет двадцать пять, а то и поболе, смеяться, пожалуй, стоило над «долинниками». Селение их, когда-то вполне ухоженное и красивое, ныне пришло в полный упадок; позабытые всеми богами и центральной властью местные владетели – великий колдун, жрец храма мужского бога, Харсеми-ба, военный вождь Та-Каиша и предстоятельница дома девичества, почтеннейшая Ку-Фарната, сообразуясь со своими представлениями о власти, творили в селении все, что хотели – а не хотели они ничего, кроме как всемерного почитания и тихой, вполне себе зажиточной жизни. Никаких новшеств не признавали, все делали так, как поступали предки, да и больше говорили, чем делали.

Глядя на них, донельзя обленились и деревенские жители, раньше державшие и коров, и овец, и коз. Нынче же в Койно-орге давно забыли вкус парного молока, отвыкли от коровьего мычания, от блеяния овец и коз. Зачем все это, когда великий жрец Харсеми-ба исправно снабжает «долинников» вкусными спинокрылами, покорно идущими под нож? Да и забивали-то спинокрылов не сами жители, не воины и не слуги, а рабы-менквы, кои, в количестве трех особей, обитали на окраине, навсегда прикованные к вкопанному в землю столбу с деревянным идолом могучего бога.

Жилища постепенно приходили в упадок, заброшенные огородики и поля заросли сорной травой, а рыбу в реке ловила лишь молодежь – просто так, от скуки. Зачем? Когда на главной площади перед храмом, крытым растрескавшейся от старости шкурой рогача, всегда жарилось вкусное мясо с плодами, силою древнего колдовства росшими совсем рядом, за храмом. Плоды эти, по вкусу напоминавшие дыню, пользовались неизменным спросом вверх по реке, и жители Койно-орга обменивали их вначале на зерно, потом – на муку, а ныне – и просто на уже испеченные лепешки. Сами вверх по реке не плавали – разве только глупая молодежь, – дожидались, когда явятся «холмистые» и те, кто жил еще дальше, на границе земель ужасных и полудиких тотемников, всерьез поклоняющихся скотам.

Что и сказать – хорошо жили, спокойно, и сами никого не трогали, и их не оставляли милостями великие боги. Васильковая река была щедрой на золото – проходившие обряд посвящения юноши намывали его изрядно, в распадках попадались и самородки, так что проблем с выплатой дани столичным колдунам никогда и не возникало. Платили исправно, тут уж не отвертеться – наполняли глубокую лодку, да поднимались вверх по реке, аж за Марг-Койно, к небольшому узкому озеру, где обычно и дожидались сборщики дани. Тоже ленились – ну, не в каждую же забытую богами деревню заглядывать! Зачем? Когда сами несут.

Так и жили – всем хорошо, всем удобно, только вот поселок все больше загнивал: рушились от неухоженности дома, падали покосившиеся заборы, а молодежь, не обращая внимания на страшные сказки, частенько убегала к тотемникам – там привечали воинов, там можно было прославиться, добыть в лихих набегах богатство и много-много жен. В Койно-орге же воины были без надобности – врагов вокруг никаких, дань платится вовремя, даже свирепые ящеры сюда, на побережье, забредали редко – холодно, постоянно дуют злые промозглые ветра.

– Ну? И кто мою лодку взял, может, скажете? – обведя гневным взглядом приятелей, прищурился молодой Мюсена-ка, что значит «кочевник».

И правда, «кочевник», ну не сиделось ему на месте никак, все время влезал не в свое дело, ссорился со стариками, мудрых предков не особенно почитал, забывал и про богов, бывало. И все сходило с рук – как же, родной племянник вождя, к тому же – один из лучших воинов. Из лука бил лучше всех, дальше всех метал палицу, мог проползти незаметно, полсуток бежать через лес без отдыха. А еще отлично плавал, нырял. У «тотемников» такому бы цены не было… но только не здесь. Здесь всем было все равно. Ну, воин ты – и что? Хочешь в дозор – пожалуйста, не хочешь – не надо, на то обереги есть, великими и мудрыми предками заговоренные. А хвастаться, выше других себя выставлять – младому юноше не к лицу. Надо быть как все, не выделяться, уповая не на собственную дурость, а на милость великих богов, вовсе не оставляющих славный Койно-орг своими милостями. Ну, а как же? Никто раньше времени не помирал, враги и драконы не нападали, еды было вдоволь, так же – и золота. Чего ж еще нужно-то? Живи себе спокойно, как все, и не выделывайся.

А вот Мюсена-ка так не мог почему-то! Может, потому что еще слишком юн был, да глуп – едва семнадцать исполнилось, какие там мозги – а, может, просто характер такой имел, не зря же прозвали кочевником. Ну, не сиделось парню на одном месте, а одному где-то рыскать скучновато было, вот молодежь и подбивал, и сейчас вот собрался вверх по реке плыть, да вот только куда-то пропала лодка. Хороший такой челнок, недавно обменянный в Марг-Койно на мешок золотого песка. Там же, в Марг-Койно, была у Мюсена-ка подружка – дочка местного колдуна, гордая красавица Хлейко-нэ – «Чистенькая», – про которую все говорили, что злючка, а вот Кочевник так не считал. Вот и сейчас к ней плыть собрался – а челнока-то и нет!

– Да не брали мы, – отнекивались сотоварищи, тощие полуголые сопляки, не без страха посматривая на своего заводилу.

С таким только свяжись! Правильно родители запрещали. Небось, нынче собирался подбить всех подняться вверх по реке да лесом уйти к тотемникам, поглядеть на их большие и богатые города, в которых, говорит, живет аж по несколько тысяч человек!

Врет! Врет и не краснеет – не может быть, чтоб столько человек в одном селении проживало, где они там все поместятся-то?

А лодку Кочевника никто не брал, и не думал даже, воров в васильковой долине нет. Просто отвязали вчера веревочку, вот и уплыл челнок вниз по реке – туда ему и дорога, ищи теперь.

Нет, конечно, имелись и другие лодки… только все прохудившиеся, старые, на таких вряд ли в дальний путь пустишься… и в ближний-то боязно.

– Ты, Мюсена-ка, на нас не обижайся и глазами не сверкай, – поглядывая на переминавшихся с ноги на ногу приятелей, негромко промолвил толстопузый Уюнка-на, считавшийся в селении спокойным и рассудительным парнем.

К тому же и дураком Уюнка-на не был… правда, и не особенно умным – как все. И это считалось в селении главным, сам великий жрец благоволил к парню и подумывал было сделать его своим учеником. И ведь верно, сделал бы, кабы что-то их своего учения помнил накрепко. Что греха таить, слабым колдуном был почтеннейший Урсеми-ба, можно сказать – никаким, но Койно-оргу вполне хватало и такого. Не злой и не добрый, не глупый и не шибко умный – как все. Вот и Уюнка-на очень хороший парень, вполне подходящий для того, чтобы стать жрецом. Ну и что с того, что способностей колдовских нет, у самого почтеннейшего Урсеми-ба с этим проблемы. Ну, спинокрылов может пригнать, подчинить своей воле парочку-другую менквов – дело нехитрое, тут и не надо быть колдуном, главное заклинание назубок выучить да не перепутать. Урсеми-ба выучил… отчего хорошим колдунов не стал. Зато имел вполне солидный внешний вид: осанистый, благообразный. Золотой амулет на груди слуги (по статусу ему были положены слуги из провинившихся, должников и рабов) начищали ежедневно до блеска. По праздникам, у храма мужского бога, Урсеми-ба, как и положено, выступал перед собравшимся народом, говорил, что положено, красиво и звучно: славил богов и столичные власти, хвалил соплеменников и их такую размеренную и привычную жизнь. Слушать его каждому жителю было приятно.

– Так значит, отвязался челнок? – Мюсена-Кочевник с обидою плюнул в воду. – Ладно. Пешком пойду, берегом. В Марг-Койно другую лодку сыщу, вверх по реке прокачусь. За три дня управлюсь, пока очередь до моего дозора дойдет. Ну? Кто со мной? Что стоите?

– Ты иди себе, Мюсена, иди, – ответил за всех рассудительный Уюнка-на. – А мы к храму пойдем, сегодня жрец нас, почтеннейший Урсеми-ба, говорить о богах будет – а мы с надлежащим вниманьем послушаем.

– Так он каждый день говорит… одно и то же.

– И тебе не мешало бы послушать, друг, – толстяк улыбнулся. – Надо чаще с людьми быть, в том худа нету.

– Я и так постоянно с людьми, с вами! – огрызнулся Мюсена-ка. – В дозорах, в учении воинском…

– Верно. Но лучше б ты почаще склонял голову и слушал старших. И еще, я б тебе посоветовал…

– Так не пойдете? – невежливо перебил Кочевник.

Уюнка-на почмокал толстыми губами и скривился:

– Я ж тебе сказал, друг. Или один, коль так уж хочешь. А мы послушаем славного нашего колдуна.

– И слушайте! Только знайте – гнилую рыбу соль не спасет.

– Эх, Мюсена, Мюсена. Кабы не был твой покойный отец родным братом вождя…

Кочевник с вызовом сверкнул глазами:

– И что тогда?

– Выгнали бы тебя из селения, изгнали. Нам такие, как ты, не нужны.

– Ишь ты – нам…

– Пошли к храму, парни!

Уюнка-нэ махнул рукой, и все зашагали за ним следом. Ни один не обернулся, не посмотрел на покинутого всеми Кочевника. Да и кто он такой, чтоб смотреть? Слишком много берет на себя, выпендривается много, с таким пропадешь ни за что, сгинешь. То ли дело – Уюнка-нэ! Спокойный, уверенный в себе, солидный. Он скоро и будет жрецом, и кто потом сменит вождя? Уж точно не Мюсена-Кочевник. А, между прочим, от властей селения зависит многое – и лучшие куски мяса за общим столом, и уважение. Даже привезенных из Марг-Койно невест – они, власти местные, распределяют. Кому истинную красавицу дадут, кому просто работящую, а кому и как повезет, как дозволят боги, вернее – как истолкует их волю великий жрец!

Проводив грустным взглядом приятелей, Мюсена-ка вздохнул и, потуже затянув пояс, зашагал берегом реки по узкой рыбацкой тропке, когда-то натоптанной до твердости камня, а ныне заросшей репейником и густыми кустами черной смородины. Шел, насвистывал, прогоняя грусть – еще бы, уже совсем скоро он увидит, наконец, возлюбленную свою Хлейко-нэ, настоящую красавицу – рослую, сильную, с волевым, обрамленным густыми рыжеватыми волосам лицом и густо-серыми, гордо сверкающими глазами. А какая грудь у Хлейко? Увесистая, тугая, с твердо торчащими сосками, пробивающимся даже сквозь сшитую из шкуры нуера рубаху. Вот она, истинная красота! Мюсена познакомился с этой девчонкой на празднике, когда приплыл в Марг-Койне просто так, в гости. Приметил гордую красотку сразу – поначалу просто смотрел, как та, наперегонки с другим девами, бегала, ныряла да метала тяжелые камни, а потом позвал покататься на лодке. Полуголая – короткая набедренная повязка да тоненькая змеиная курточка – девушка лапать себя не позволила, ударила сразу в челюсть – да так, что аж искры из глаз! Правда, потом, прощаясь все же разрешила себя поцеловать, и во время затянувшегося сладкого поцелуя – Кочевник это хорошо чувствовал – млела.

Ах, если бы… Да позволит ли она до свадьбы? А почему бы и нет? Девчонка свободная, уверенная в себе, и живет – это видно – без оглядки на кого бы то ни было.

Река впереди изгибалась широкой петлею, и Мюсена, сообразив, пошел напрямик, лесом. Рвались к небу высокие кедры и сосны, рядом шумели рябины и клены, желтели нарядные липы, раскачивался на ветру густой подлесок – чернотал, можжевельник, папоротники. А за можжевельником, под липами, притулилась хижина.

Неказистая, сложенная из тонких бревен и кое-как покрытая лапником, поставленная не для того, чтоб в ней жить, а лишь переночевать, переждать непогоду. Вместо двери висела сплетенная из луговых трав циновка, возле порога росли дикий чеснок и лук.

Любопытствуя, Кочевник свернул с пути, тронул рукой циновку… И не смог откинуть ее, войти не смог! Никаких сил не хватало. Да что же это такое-то? Вроде хижина как хижина, охотник какой-нибудь сладил или рыболов.

Но не войти же!

А если с разбегу попытаться?

– Упорный какой, надо же!

Услыхав за спиной скрипучий насмешливый голос, юноша резко обернулся, хватаясь за висевшую на поясе дубинку, вырезанную из крепкого бука.

– Палицу-то свою не трогай, не укушу.

Мюсена смутился, увидев перед своими глазами ветхую безобразную старуху, с морщинистым, похожим на печенную в золе тыкву, лицом и длинным крючковатым носом. Одетая в какое-то грязное рубище, старуха опиралась на клюку и пристально разглядывала парня.

– Ишь ты, какой красавчик! Мускулистая грудь, кожа гладенькая, ножки быстрые. Наверное, бездельник из васильков? А ну-ка, подойди ближе, ага…

Старая ведьма вытянула морщинистые руки, и Кочевник поспешно отпрянул, вызвав дребезжащий презрительный смех.

– Что, боишься, меня? Коли б хотела тебя, взяла бы, не думай. Да, может, еще и возьму. Пока же дай-ка в глазки твои посмотрю… Странные у тебя глаза, слишком уж светлые – не с лесным ли народцем мать твоя загуляла?

– Не трогай мою мать, старая!

Возмущенно вскрикнув, Мюсена хотел было повернуться, уйти, как вдруг с ужасом осознал, что не может двинуться с места! Ноги его словно приросли к почве, руки одеревенели…

– Красавчик, красавчик… – погладив его по щеке, прошамкала ведьма.

Ухмыльнулась, плюнула на семь ветров, да, что-то шепча, заглянула в глаза.

– Недобрую судьбу твою вижу… и такую же – девы твоей. Кровь, кровь! Несчастье… смерти много. Но ты воин, да – выстоишь. А как уж дева твоя – от тебя зависит. Ах, ах… красавчик… грудь чистая, мускулы… глаза – омуты, волосы по плечам – где еще такого найду, клянусь семью дочерьми славного Сиив-Нга-Ниса, когда повстречаю? Нет уж, отпробую! Вот прямо сейчас.

Угодивший в тенета коварной лесной ведьмы юноша и опомниться не успел, как оказался в хижине лежащим на постеленном прямо на пол лапнике, поверх которого была брошена мягкая рысья шкура.

Старуха, правда, замешкалась где-то снаружи, а потом, неслышно ступая, вошла… Никакая не старуха! Светлоокая и светлокожая дева, нагая красавица с высокой грудью и солнечно-золотистыми, рассыпавшимися по сахарно-белым плечам волосами.

– Еленой меня зовут, – усевшись на чресла Мюсены, рассмеялась дева. – Хотя это чужое имя. Ты же, я знаю – Кочевник.

Юноша встрепенулся, но белокожая Елена уперлась твердеющими сосками в его обнаженную под распахнутой оленьей безрукавкой грудь, накрывая губы самым сладостным поцелуем, какой парень помнил лишь по сладким отроческим снам.

Отпрянув, нагая дева погладила Мюсену по плечам. Повела по груди, склонилась, пощекотала языком пупок… А потом шаловливая ладонь ее нырнула в узкие штаны из тонкой змеиной кожи.

– Ай… – выгнулся парень.

– Не бойся, – красавица сверкнула очами. – Достоинство твое я не съем… не укушу даже. Погладь меня! Смелее… возьми в руки грудь.

Сказала… и дальше проделала такое, о чем донельзя смущенный парень не смел и мечтать! По крайней мере, если б он попросил о том Хлейко – даже намекнул бы – так получил бы по сусалам так, что мало б не показалось!

Но то Хлейко, а эта… эта…

Не в силах больше терпеть, Кочевник застонал, обхватив ладонями голову девы, мягкие золотистые волосы упали ему на живот, и…

– Ничего, – облизав губы, улыбнулась лесная краса. – Теперь я тебя попрошу кое-что… Погладь-ка меня по спинке.

Опешивший Мюсена уже давно потерял себя, не надо было и упрашивать. Да, пожалуй, тут никакого мужчину упрашивать не пришлось бы!

Окончательно сбросив штаны, парень, усевшись на мягкие ягодицы девы, провел руками по нежной коже спины, погладил сахарные плечи, упал, прижался всем телом, чувствуя, как снова приходит, нарастает, желание, и огонь нешуточной страсти сжигает все тело.

Дева между тем перевернулась на спину, разведя колени в стороны, улыбнулась зовуще и нежно, шепотом попросила поцеловать ей грудь.

– Так… так… теперь ниже… пупок… еще ниже… Целуй же! Целуй!

Кочевник покорно исполнил все, и нельзя сказать, чтоб с неохотою. Ах, как стонала, как выгибала спину красавица с золотыми волосами! Как подалась вперед, дернулась, когда юноша властно накрыл ее своим телом, как снова застонала, закатывая светлые очи… как…

Мюсене-ка очнулся один, возле пустой хижины, в которую опять же не смог войти. Огляделся, натянул одежду… поискал глазами деву… позвал:

– Елена!

В ответ лишь где-то далеко-далеко гулко прокуковала кукушка.

Поднявшись на ноги, юноша обошел хижину и, не найдя никого, зашагал к тропинке, гадая – привиделось ли все ему или было на самом деле? Так хотелось, чтоб было. И что Елена… А что, если на ее месте когда-нибудь окажется гордая Хлейко-нэ? Почему бы и нет, если будут благосклонны боги. А они будут – боги всегда благосклонны к молодым, смелым и сильным.

Проводив мыслями славного юношу, так вовремя скрасившего ее одиночество в этой гнусной глуши, старая ведьма Нине-пухуця, сбросив обличье «доброй казачки Елены», постукивая клюкою, направилась вниз по реке в Васильковую долину. Нужно было убрать старые обереги, что еще сохраняли свою силу и могли помешать объявившимся на морском берегу бледнокожим сотворить столь нужное и полезное для вконец обленившихся бездельников Койно-орга зло! Пусть придут безжалостные белые воины, пусть разрушат столь привычную спокойную жизнь, пусть прольют реки крови и принесут много-много горя – чтоб было, за что мстить! Ибо только тогда, пройдя через смерть и кровь, забывший прежнее величие народ сир-тя станет безжалостным и сильным, настолько сильным, чтобы покорить весь мир! Старуха Нине-пухуця свято верила – это время скоро наступит, и приближала его, как только могла.

Поднявшись на васильковый холм, Мюсена увидел возлюбленную там, где и ожидал – на лугу возле здешнего дома девичества – приземистой, вытянутой в длину хижине, недавно покрытой свежей, золотящейся на солнцах соломой.

Гордая красавица Хлейко-нэ любила этот луг с самого детства, любила приходить сюда одна, плести венки из синих васильков и солнечно-желтых ромашек, мечтать, представляя себя то важной и грозной правительницей, то верной женою. Беспечная юность еще не знает точно, чего хочет, не знала и Чистенькая. Просто мечтала, а сейчас – и ждала. Парень из соседнего Койно-орга со странным именем Кочевник – Мюсена – обычно приходил именно сюда, на этот луг. Бросал свою лодку на отмели, бежал, размахивая руками и смеясь… И гордая девушка тоже смеялась в ответ, весело и нежно… как никогда больше и ни с кем.

– Эгей, Хлейко-нэ! – на бегу помахал рукою Кочевник.

Острая иголка неловкости вдруг снова кольнула его сердце, правда, тут же и отпустила – в конце концов, Мюсена был воин, а воину должно иметь много женщин, что бы там ни говорили в девических домах.

– Я так рад видеть тебя, такую красивую, как само солнце!

– А каким солнцем ты меня считаешь? – чуть прикрыв глаза, девушка подставила для поцелуя щеку. – Тем, которое светило всегда, или тем, что зажгли наши предки?

– Конечно, обычным!

– Обычным?!!

– Ну-у… оно же теплее, приветливей, ярче.

– Что-то зимою оно не очень-то теплое, а осенью – и не приветливое вовсе.

Неожиданно рассмеявшись, Хлейко-нэ уселась в траву, а потом и легла на спину, раскинув в стороны руки и широко распахнув глаза, глядя в высокое голубое небо.

Мюсена-ка немедленно прилег рядом, осмелев, накрыл ладонью оголившийся из-под короткой куртки пупок.

– Щекотно, – девушка скосила глаза и вдруг встрепенулась. – Ты на лодке приплыл, Мюсена?

– Нет, пешком, – покачал головой юноша. – А почему ты спрашиваешь?

– У вас же праздник завтра, забыл?

– Какой еще праздник… ах, да! Славим мужского бога.

– Ну, вот! – радостно покивала Хлейко. – А потом будут хороводы водить, песни петь. Вот и мы бы…

Кочевник задумался:

– Да мне что-то… Хотя, если с тобой… Да! Поплывем!

– На чем поплывем?! – Чистенькая снова рассмеялась, видать, настроение у нее сегодня было прекрасное, под стать столь чудесному летнему деньку. – Ты же без лодки!

– Пешком можно… или попросить у кого.

– Не надо никого просить, вот еще! – передернула плечом Хлейко. – У меня у самой лодка есть.

– У тебя?! Ты мне не говорила.

– Она когда-то принадлежала моему отцу, когда еще тот был жив, а потом – матери, пока и ту не забрали к себе великие боги… – На чело девушки словно бы набежала темная грозовая туча. – Старики рассказывали, какой тогда был мор! Мало кто выжил. Жрецы молили богов, но бесполезно, даже хотели слать гонцов в столицу, к тамошним колдунам, но мор как-то вдруг утих. Видать, и свои колдуны справились.

– Или просто все, кто заболел, умерли, – цинично прищурился парень.

– Может быть, и так, – Чистенькая согласно кивнула. – Боги забрали к себе всех, кого хотели. Так вот, я про лодку. Мы можем поплыть на моей.

– Хорошее дело, клянусь веселым богом Хоронко-ервом! – возликовал юноша. – Как скажешь, тотчас же и поплывем… Э-э… тебе не надо будет отпрашиваться в вашем девичьем доме?

– Отпрашиваться?! – Хлейко гордо вскинула брови. – Я что, какая-нибудь простолюдинка?! Погонщица вонючих спинокрылов? Достаточно будет просто предупредить, сказать, что отлучусь ненадолго. Сегодня и отправимся!

– Сегодня?! Вот славно!

– Я заночую в вашем селении, у старой знакомой моей матери, тетушки Глии. Давно обещала ее навестить.

Кочевник спрятал улыбку:

– Переночевать и не только у тетушки можно.

– Себя предлагаешь? Смотри, рассержусь. Я тебе не какая-нибудь!

– Да ладно тебе! Клянусь Хозяином Священной Березы – пошутил я!

– Жди здесь, – легко поднявшись на ноги, девушка махнула рукой. – Вон у того плеса. А я забегу в дом девичества, возьму лодку и тебя тут подхвачу.

– Хорошо, – покорно кивнул Мюсена. – Как скажешь.

– Жди!

Ждать не пришлось долго, парень еще не успел еще раз как следует обдумать все, с ним приключившееся, как на излучине реки показалась узкая лодка. Сидевшая в ней Чистенькая, в праздничном полотняном платье из белейшего полотна, с затейливыми оберегами-узорами и широкими лямками на загорелых плечах, орудовала веслом не хуже заправского лодочника – уверенная, ловкая, сильная. Именно такая и нужна славному воину жена!

– Забирайся, что уши развесил! Хватай весло – теперь уж тебе грести придется, а я буду плести венки да петь.

– С удовольствием тебя послушаю, славная Хлейко!

– Да греби ты уже, видишь вон – отмель!

Влюбленные плыли весело, хорошо плыли. Девушка распевала песни, Мюсена греб, не особенно-то напрягаясь, правда, ближе к концу пути сделал вид, что устал. Обернулся, положив на дно лодки весло:

– Хорошо бы испить чего-нибудь.

– Воды в реке много. Пей! – отложив венок, расхохоталась Чистенькая.

Юноша потянулся, с хрустом расправив плечи – куртку он давно сбросил, и теперь хвастал перед девчонкой своим мускулистым телом. Да кто ж перед таким красавцем устоит? Никто, кроме гордой Хлейко-нэ… пожалуй…

– Что это у тебя меж лопатками, милая моя? – с хитроватой улыбкою осведомился Кочевник.

– А что у меня между лопатками?

– Я подберусь ближе, гляну?

– Ну… глянь…

Девушка повернулась спиною, как и сидела всю дорогу, глядя на широкую реку, неспешно несущую свои воды к холодному синему морю. И теперь так же уселась, чувствуя на своих плечах крепкие пальцы Мюсены-ка. Ой, как они приятно бегали, щекотали… вот погладили шею… вот – плечико… а вот и вся ладонь проникла под платье, вниз, почти до самой поясницы.

Впрочем, Чистенькой вовсе не было неприятно. Она и не шелохнулась ничуть, лишь закусила губу, когда воздыхатель, спустив лямку платья с плеча, обнажил грудь и даже осмелился прикоснуться к ней рукою. Так, слегка…

– Ну, поцелуй же!

Девушка повернулась, платье ее упало до пояса, обнажив вторую грудь и крепкий плоский живот.

– О-ох, милая… – скрипнул зубами молодой человек. – Да что же это сегодня за день такой славный выпал?!

Накрыв поцелуем коричневатый сосок, твердый и маняще дрожащий, Кочевник потянул платье ниже. Вроде бы девушка и не возражала… как вдруг…

…где-то совсем рядом послышался надрывный крик сойки. Мюсена-ка не обратил на него никого внимания – не до тог было, – а вот Хлейко-нэ встрепенулась, оттолкнув воздыхателя и поспешно натянув платье.

– Слышал?

Крик повторился.

– Вот! – девушка подняла указательный палец. – Опять.

– Ну, сойка кричит, эка невидаль, – недовольно пробурчал парень.

Хлейко нахмурила брови:

– Это вовсе не сойка, не-ет. Так кричит оберег, давно потерявший свою силу, но все же почуявший опасность.

– Оберег?

– Вон там, за отмелью, в ивах.

Лодку тем временем вынесло прямо на мель, чему молодые люди были сейчас очень даже рады. Девушке хотелось проверить амулет, а Кочевник не имел ничего против, чтобы составить ей в этом компанию. Тем более – в зарослях.

– Я пойду первым, – выбравшись из челнока, он отвязал от пояса дубинку. – А ты уж за мной.

– Хорошо, – мотнула головой Хлейко. – Я согласна. Идем же скорей! Мне кажется, там, в кустах, кто-то прячется.

– Тогда, может, тебе лучше бы и не ходить?

– Я что?! Трусиха?

Девчонка прибавила шагу, обогнав своего воздыхателя, так что тому пришлось ее догонять. И, тем не менее, воспитанница дома девичества проникла в заросли первой.

– Ой, как тут темно!

– Дай-ка я…

– Тсс! Помолчи. Ты мне мешаешь.

– Ах, мешаю?!

– Помолчи, сказала! – бросила Хлейко-нэ с такой яростью, что Мюсена счел за благо умолкнуть. Просто стоял и смотрел, как его подружка, закрыв глаза, расставила в стороны руки. А вот зашептала что-то, свела ладони на уровне груди. С левого плеча девушки давно съехала лямка, но сейчас это вовсе не выглядело предосудительно.

– О великие богини иного мира, хранительницы снов, – вспоминая учение дома девичества, прошептала девушка. – Позвольте мне услышать… найти… Оп!

Вдруг распахнув глаза, Хлейко сделала пару шагов вперед, продираясь сквозь заросли, и, опустившись на колени, подняв с земли комок грязных перьев, закутанный в паутину серебристых нитей.

– Оберег, – тихо промолвила девушка. – Заговорен на перьях и крови сойки. Давно уже его никто не обновлял свежим заклятьем. Он пропустил чужаков, но он же их и почуял, и подал знак.

– Тот самый крик сойки?

– Да. Пойдем скорей отсюда, милый. Поплывем в селение, предупредим людей.

Так они нас и послушали! – эта горькая фраза чуть было не сорвалась с губ юноши. Однако он переселил себя – ему ведь не показалось, это ведь правда, что гордая красавица Хлейко-нэ только что назвала его «милым»! Именно его, не кого-то другого.

– Конечно, милая. Идем. Тотчас же идем!

Выбравшись из зарослей, они бросились к челноку со всех ног. Что ж – молодость иногда сродни глупости. Нет, чтоб спокойно оглядеться, прислушаться, просто повнимательнее присмотреться к тому, что происходило вокруг. Заросли тростника у отмели, к примеру, мерно покачивались, хотя никакого ветра не было, а за излучиной, вспорхнув, поднялись, крича и хлопая крыльями, напуганные кем-то птицы.

Нет, бегущие ничего этого не замечали – Хлейко все думала про оберег, а Мюсена – о том, как его только что назвали. Милый – какое счастье было это услышать! Вот бы и дальше так.

– Мне стрелять, сэр? – примостив тяжелое дуло мушкета на подходящей коряге, шепотом осведомился лежащий в тростнике дылда Фил Джонс, совсем недавно позорно выпоротый за сон на посту в компании недалекого Заполошного Лесли и желторотого юнги.

Больно тогда не было, было обидно – все ж таки он, Фил Джонс, матрос опытный и не дурней многих.

Желая поскорей реабилитировать себя в глазах капитана и команды, Фил в числе первых вызвался на разведку, после того как острый глаз юного Смита – опять этот чертов юнга! – разглядел в речке челнок.

Разведывательную экспедицию возглавил доктор Фогерти, человек много чего повидавший и умевший командовать людьми не только во время лихой абордажной схватки, но и на сухопутье – а сейчас как раз был такой случай. Кроме Фила Фогерти взял с собой еще десяток матросов и юнгу, все как раз и вместились в шлюпку. Главная цель сего небольшого отряда (плутонга, как насмешливо именовал своих бойцов Джеймс) состояла в тщательной промерке дна и поиске ближайшего селенья. Селенье моряки обнаружили быстро – стоило чуть подняться вверх по реке. Отправив шлюпку вниз, в камыши, и укрывшись в зарослях, лекарь-палач долго наблюдал за дикарями в зрительную трубу, и своими наблюдениями остался весьма доволен. Воинов он увидел мало, больше женщин да детей, но главное – золото, золото!!! Оно здесь было буквально на каждом! Блестело в ушах, на шеях, на руках и ногах – браслетами, ожерельями, кольцами – только протяни руку и бери!

– Капитан прав, – едва унимая азарт, шептал Джеймс. – Действительно – Эльдорадо. Самое настоящее!

Дабы не спугнуть раньше времени дикарей, Фогерти, увидев все, что было ему нужно, велел своему плутонгу немедленно убираться. Так и сделали, да вот несколько задержались на отмели – на всякий случай прихватив с собой пару вооруженных матросов, Джеймс тщательно осмотрел ее лично, выяснив как можно более точно, до какого места она вообще тянется и может ли здесь пройти корабль. Выходило, что может, только нужно было держаться ближе к правому берегу. А в остальном это было чудо, а не река, разлившаяся в дельте примерно на полмили, она вполне позволяло судну маневрировать по ветру и даже против ветра. Правда, нужно было все время промерять глубину и не терять голову. Что ж, Эндрю Уайт – шкипер опытный, да и старина Бишоп не на помойке найден.

Промерив все, Фогерти собрался было подозвать укрывшуюся за излучиной шлюпку, как вдруг увидал выскочивших слева, из ивняка, дикарей, бежавших прямо на отмель, к утлому челноку.

Джеймс успел вовремя скомандовать своим людям – оба матроса залегли и теперь терпеливо ждали команды старшего.

– Не стрелять. Возьмем обоих в плен.

– Вот это верно, сэр! – обрадованно зашептал Джонс. – Девка красива, а парень весьма крепок – можно будет выгодно продать… а с девкой и позабавиться не худо б!

– Вам все бы развлекаться, – Джеймс вытащил было шпагу, но, чуть подумав, сунул ее обратно в ножны. – Парень – за мной. Как с ним управлюсь – гоните девку вниз по реке, к шлюпке. Все ясно?

– Ага, сэр.

– Ну, с Богом тогда. Точнее – тысяча чертей всем в глотку!

Поднявшись на ноги, Фогерти зашагал к дикарям прямо по отмели, даже помахал рукой. Высокие – дивной свиной кожи – ботфорты его хлюпали по воде, расстегнутый желто-красный, украшенный цветными ленточками камзол сиял золочеными пуговицами, под камзолом белела сорочка.

– Эй, привет, ребята! – подойдя ближе, Джеймс широко улыбнулся и показал опешившим от его внезапного появления дикарям пустые руки. – У меня ничего нет, видите? Я здесь просто гуляю, любуюсь рекой… а вы? О, вы, я вижу, тоже. Рад с вами познакомиться, и вообще, это большая удача повстречать здесь столь милую пару. Я сам из Плимута. Вы были в Плимуте? Нет? Очень жаль.

Опытный кондотьер, сломавший в европейских религиозных сварах не одну шпагу, Фогерти нес все подряд, что только на язык приходило, главное сейчас было – не дать дикарятам опомниться, подойти к ним поближе.

Расчет бывалого кондотьера полностью оправдался. Пока дикари пялились на него раскрыв рты – еще бы, весь такой улыбчивый, красивый! – Джеймс подобрался к ним совсем близко и хлестко, отрывисто, ударил парня в челюсть.

Удар оказался хорош – дикарь, словно опустевший мешок, осел на отмель… А вот девчонка повела себя совсем не так, как ожидал Фогерти. Никуда она не побежала, не бросилась с плачем и хлюпаньем поднимать своего дружка, а, зло прищурясь, звезданула кондотьеру кулаком в ухо! Да так, что у того все в голове загудело, как будто он стоял сейчас не на отмели, посреди реки, а на самой верхушке соборной колокольни где-нибудь в Ковентри или даже в Лондоне. Неприятное было чувство.

– Вот ведь змея!

Правда, матросы на этот раз не оплошали, побежали к дикарке с боков, и дылда Джонс, улучив момент, сунул ей прикладом в печень. Мушкет – орудие отнюдь не для рукопашного боя, весит изрядно, но тут все, как надо вышло – схватившись за правый бок, упала девка на колени в песок, словно выброшенная на берег рыба хватала раскрытым ртом воздух.

– Вяжите обоих, – потрогав распухавшее прямо на глазах ухо, неожиданно расхохотался Джеймс. – Вот ведь, бывает же! Не дикарка, а какая-то Орлеанская дева.

Внимательно выслушав доклад Фогерти, капитан довольно потер руки и велел готовиться к рейду.

– Мы пойдем ночью, сэр? – дотошно уточнил шкипер. – Или, может быть, скрытно подойдем к деревне рано-рано утром – взять дикарей тепленькими?

– Ни ночью, и не утром, а днем, ни от кого не скрываясь! – Бишоп осклабился и, гулко расхохотавшись, пояснил: – Насколько я понял, пушек у дикарей нет, ружей тоже. Явимся открыто, а там… Надеюсь, убежать они не успеют.

– А с пленниками что делать, сэр? К мохнатому людоеду в клетку?

– К людоеду? Неплохая мысль… Но нет – заприте пока в трюме, а там поглядим.

Великий жрец Харсеми-ба, облаченный в праздничные одежды, прочитав молитвы, торжественно принес в жертву великому мужскому богу пятнистую быстроногую косулю и девять упитанных рябчиков, прилетевших на заклание волею колдуна.

Молодые помощники жреца с пением гимнов отрубали птицам головы острыми обсидиановыми ножами, косулю же Харсеми-ба забил сам – оглушил каменным топором, а затем ловко перерезал горло, поспешно подставив ладони под алую жертвенную кровь. Отпил и, повернувшись к волшебному солнцу предков, благодарственно воздел руки к небу, чувствуя, как стекает, капает на утоптанную перед храмом площадку вязкая красная жижа.

Военный вождь, славный Та-Каиша, подошел к жертвам следующим – омыл в крови руки, провел ладонями по щекам. За ним уже подались и все остальные, строго согласно тому месту, которое занимали в селении – сначала предстательница дома девичества, за нею – десятники и воины, потом простые мужи, женщины, девы, дети, и самыми последними – слуги и гости.

– Радуйся, радуйся, великий бог! – под гром барабанов возопил жрец. – Радуйся и пошли нам всем счастье. Молодые воины пусть встретят возлюбленных дев, одинокие женщины обретут мужа, исцелятся больные, и все мы вместе станем еще сильнее и спокойнее. Как и всегда.

– Слава великому жрецу! – послышалось из толпы. – Великому жрецу слава.

Харсеми-ба нахмурился – по его мнению, можно было бы кричать и погромче, зря, что ли, вчера пожаловал крикунам два золотых браслета и перстень?

– Слава великому жрец-у-уу!!! – почувствовав недовольство колдуна, с чувством заголосили крикуны, на этот раз подхваченные всеми собравшимися:

– Великому жрецу слава!

– Да пребудут с нами благие боги!

– Слава великому жрецу!

Немного послушав и искоса взглянув на завистливо скривившегося вождя, Харсеми-ба поднял руку. Толпа послушно затихла, и жрец, размахав по лбу кровь, негромко произнес то, что от него ждали сейчас все, ради чего, собственно, здесь и собрались:

– А теперь – празднуйте! Ешьте, пейте и веселитесь. Водите хороводы, купайтесь в реке все вместе, мужчины и женщины, мускулистые юноши и красавицы-девы. Нынче праздник – и нечего стыдиться своих тел! Так славьте же божество и не забывайте поклониться сияющему солнцу предков!

Толпа заголосила, заулюлюкала, кто-то бросился к выставленному прямо на траве угощенью, а кто-то, на ходу срывая одежду – к реке. Вот с этого-то долгожданного момента и начался праздник.

– Эй, соседушки, – озабоченно металась среди собравшихся женщина средних лет. – Вы племянницу мою не видели? Славная такая девушка, светлоглазая Хлейко из Марг-Койно. Обещалась обязательно на праздник прийти, да вот что-то не видно.

– Из Марг-Койно, говоришь? Так у тамошних гостей и спроси – вон они, к реке побежали.

Громко смеясь и подпрыгивая, юноши и девушки, дети бежали к реке, вот уже поднялись брызги, как вдруг…

– Ой, гляньте-ка, люди! Что это?

– О, великие боги…

Толпа изумленно застыла, глядя, как из-за мыса выплывает огромная лодка с белыми, как облака, парусами! Очень красивая, с резными бортами и гостеприимно распахнутыми дверями, из которых торчали странные, лежащие на каких-то козлах кувшины. Опираясь на высокий борт, на лодке стояли забавно одетые бледнокожие люди и, улыбаясь, махали шляпами.

– Белые дикари, – прошептал кто-то. – Так вот они какие.

– Значит, правда, что они есть. Не врали!

– Они, похоже, нам рады!

– Неужто приплыли на праздник?

– А до дверей-то высоковато, и лестниц что-то не видно.

– Зато кувшины готовы… в них, верно, брага или малиновое вино.

– Вождя! Надо позвать вождя.

– Да что вождя – великого жреца нужно.

– Зовите, парни, обоих, вот что я вам скажу.

Матросы и офицеры «Святой Анны» словно завороженные следили за столпившимися на берегу голыми дикарями, из которых некоторые дикарки были очень даже ничего.

– Смотрите, какие гладенькие!

– А во-он у той дикарки грудь, что спелая дыня!

– Они что, всегда нагишом ходят?

– Не-е, верно, собрались купаться.

– Женщины вместе с мужчинами, что ль?

– Так это ж, Джереми, дикари – стыда не ведают.

– А-а-а…

– Этих возьмем в плен, – Бишоп показал пальцем на голых и с циничной усмешкой добавил: – Тех, кто уцелеет, конечно. Канонир!

– Орудия к выстрелу готовы, сэр! – высунувшись из люка, доложил Дядюшка Дик.

Фогерти отсалютовал капитану шпагой:

– Мои мушкетеры – тоже!

Судно медленно шло вдоль берега с распахнутыми для артиллерийской атаки портами. Вдоль бортов, уперев тлеющими фитилями пищали, нетерпеливо переминались матросы. Дылда Фил, ухмыляясь, погладил ствол фальконета, укрепленного на особой тумбе с поворотным кругом.

Все ждали, напряженно улыбаясь и поглядывая на любопытствующих дикарей.

– Ну, с Богом, – осенив себя крестным знамением, капитан махнул рукой. – Огонь!

Упали на затравочный порох пальники. Окутавшиеся дымом и пламенем пушки выплюнули разящую смерть. Их поддержали мушкеты.

Лязгая цепью, упал в воду якорь.

Один только залп – и вся река окрасилась кровью. Несчастные дикари в страхе закричали и бросились прочь. Вспенивая воду, вынырнула из густых клубов дыма прятавшаяся за кораблем шлюпка, сидевшие в ней головорезы под командованием боцмана, выскакивая на отмель, с хохотом хватали бегущих дев, нагих красавиц с томными, округлившимися от неописуемого ужаса, глазами.

– Огонь! – едва рассеялся дым, вновь приказал Бишоп.

С воем пронеслись над головами дикарей тяжелые чугунные ядра, смешали с землей хижины и храмы. Тут же, в дыму, грянул мушкетный залп – палили не целясь, на авось, примерно зная куда. И, судя по крикам, не промахнулись.

– Огонь! Огонь! Огонь!

Кашляя от порохового дыма, капитан приказывал неустанно, артиллеристы едва успевали перезаряжать орудия, а матросы – мушкеты. Впрочем, многие уже попрыгали с бортом на отмель, и Фогерти, размахивая шпагой, увлек их в лихую атаку, сразу же, на берегу, насадив на клинок зазевавшегося голого дикаря.

Никакого сопротивления не было, пушкари и мушкетеры постарались на славу, заглушив на корню саму мысль сражаться с неведомой грохочущей силой, быть может, представлявшейся дикарям божественной, наказанием за грехи.

– Осмотрите деревню и соберите все золото, какое только найдете, – вытирая о траву окровавленный клинок, приказал своим людям Джеймс. – Так же пригоните молодых рабынь… если таковых сыщете.

Здоровяк Фил Джонс алчно сверкнул глазами:

– А. может быть, их…

– Никаких «может»! – сказал, как отрезал, кондотьер. – Все потом, после боя.

– Так бой уже…

– Снова захотели плетей, матрос?

– Нет, сэр! – почувствовав горлом острие шпаги, долговязый сразу же пришел в себя и вытянулся. – Я все понял, сэр. Слушаюсь, сэр. Будет исполнено, сэр!

– Вот так-то лучше, – убирая клинок, ухмыльнулся Фогерти.

Опытный рубака и командир, он знал, как загасить неповиновение на корню.

– Вы, пятеро – слева, вы – справа. Остальные – со мной.

– Раненых добивать, сэр? – обернувшись, почтительно осведомился Джонс.

– Как хотите, – внимательно осматриваясь по сторонам, кондотьер отмахнулся. – В конце концов, мы вовсе не собираемся сюда возвращаться или основывать здесь колонию.

Собранное золото матросы аккуратно сложили в довольно-таки приличную кучу, посередине который высился, сияя золотыми боками, идол, подобный тому, что не так давно было отобран у парочки дикаренышей, впоследствии сбежавших. Только этот был куда осанистее и раза в три больше.

– Думаю, тут фунтов пятьсот, уж никак не меньше, – осматривая добычу, довольно прищурился капитан. – На корабле все тщательно взвесим. Да и пора уже перевозить… Хотя – это все?

– Еще не все матросы явились, сэр, – доложил Фогерти. – Нет долговязого Джонса и с ним еще четверых. Может, что и притащат.

Почесав бороду, Бишоп ухмыльнулся:

– Небось, тешатся там с какой-нибудь девкой.

– Девок тоже сгоняют в общую кучу, сэр, – покачал головою лекарь-палач. – Не думаю, что матросы осмелятся нарушить приказ.

– Могут и осмелиться, – хмыкнул капитан. – Попадется какая-нибудь… Ого! Что это там за суета на моем судне?

Услыхав донесшиеся с кормы крики, Бишоп и Фогерти одновременно повернулись, не поверив своим глазам! Происходившее на корме казалось совершенно невероятным, но тем не менее – было. Каким-то образом выбравшийся из трюма дикарь в узких оленьих штанах и короткой куртке, лихо орудуя алебардой, отбивался от четверых матросов, да что там отбивался – активно нападал! Двое моряков уже стонали, валяясь на палубе, дикарь же не унимался – улучив момент, махнул алебардою с такой силой, что голова угодившего под острый топор матроса с противным хрустом раскололась пополам! Обливаясь кровью, бедолага рухнул навзничь, а дикарь тут же достал алебардою следующего – поразил прямо в шею… третий матрос схватился за плечо и с воем отпрыгнул, двое других тоже поспешно ретировались, один из них схватился за мушкет, второй полез от обезумевшего дикаря на мачту!

Фогерти с капитаном уже лезли на палубу по спущенному трапу, а освободившийся пленник никак не унимался, хотя, казалось бы, мог запросто прыгнуть в реку и убежать, ищи его потом. Нет! Дикарь обрушил свою ярость на палубу, с достойным умелого плотника проворством принялся крушить алебардою доски, так, что щепки летели.

– Он что же, хочет отправить мой корабль на дно?! – взобравшись на палубу, Бишоп, яростно размахивая палашом, со всех ног бросился к злодею.

Джеймс едва поспевал за капитаном, правда, их вмешательство не понадобилось – упавший откуда-то сверху мушкет угодил не на шутку разошедшемуся дикарю прямо в голову!

Выронив алебарду, вражина тяжело опустился на палубу и замотал головою, словно не до конца оглоушенный на бойне бык.

А с марсовой, на фок-мачте, площадки с довольной улыбкой махал рукой юнга.

– Молодец, парень! – Бишоп запрокинул голову и приставил ко рту ладони. – Достоин награды.

– Рад стараться, сэр! – весело отозвался юнга. – Просто зарядов к мушкету здесь, на марсе, уже не было, вот я и…

Подбежавшие матросы уже скрутили пленника, по приказу капитана вновь водворив его в трюм, и теперь возвратившаяся с триумфом призовая команда подсчитывала не только прибыль, но и убытки.

– Трое убитых! – сэр Джон возмущенно брызгал слюной. – Четверо раненых, двое из них – тяжело! Выживут ли, а, Джеймс?

– Я сделал, что мог, – пожал плечами Фогерти. – Теперь надежда на Бога.

– Тысяча дьяволов! – выругался капитан. – Семь человек черту под хвост! Почти четверть команды. И все это – один дикарь. И он еще собирался продырявить судно.

Джеймс потрогал ухо и усмехнулся:

– Думаю, он просто пытался освободить свою возлюбленную. Кстати, у нее очень неплохой удар.

– Что вы намерены делать с наглецом, сэр? – подошел ближе боцман. – Повесить на рее на глазах у пленниц, чтоб было неповадно?

– Повесить?! – Маленькие глазки Бишопа сверкнули бешенством. – Ну, уж нет. Слишком уж для этой собаки легко. Вы что-то говорили про его девку, Джеймс?

– Ну да, сэр, – утвердительно кивнул Фогерти. – Похоже, это влюбленная пара. Или вообще – муж и жена, дикари обычно заводят семью очень рано.

– Славно, славно, – потерев ладони, капитан недобро прищурился. – Выйдем в открытое море, а там уж вечерком устроим потеху.

Вместительный струг под командованием славного атамана Иван Егорова, поднялся к разгромленному селению, когда там давно уже все было кончено. Казаки шли на выстрелы, но проклятый океанский корабль имел куда большую скорость, сложно было его догнать.

– Немного и опоздали, – глядя на дымящиеся развалины и трупы, покачал головой атаман. – Эх… еще бы чуть-чуть – и можно было б самим напасть, уж показали бы! – молодой казак Ферапонт Заячьи Уши погрозил кулаком в сторону моря.

Тихо текла река, непривычно широкая, словно разлившееся весной озеро. У самой отмели тихо покачивался на волнах струг. Высадившиеся на берег ватажники осматривали догоравшие хижины дикарей и обрушившиеся от ядер храмы.

– Раненых добивали, сволочи, – наклонившись к трупу, тихо промолвил Тошка Игумнов, тоже молодой, такой же, как и дружок его, Ферапонт.

Правда, оба все ж таки были постарше Короедова Семки, ныне оставшегося на струге. Конечно, парню любопытно было б взглянуть на подвергшееся беспощадной атаке селение, да куда денешься – вахта.

– Внимательнее посматривайте, – вполголоса приказал Егоров. – Все необычное примечайте.

– Золота ни на ком нет, атамане! – Тошка Игумнов удивленно хлопнул глазами. – Обычно колдовской народец, даже из простых мужиков кто, любит себя украшать без меры.

– Ну, это-то как раз дело обычное, – погладил шрам Иван. – Именно за золотом разбойники сюда и явились. А у людоедов бивни товлыжьи забрали.

Случившийся рядом Ондрейко Усов выругался, словно бы казаки и сами не занимались тем же самым:

– Все под себя гребут, суки. Не-е, надобно дать укорот.

– Сначала догнать бы нехудо, да, – остяк Маюни, выпрямившись, посмотрел на возвращавшегося из лесу атаманского дружка колдуна Енко и его прихлебателей – двух парней и одну девку.

Впрочем, дева-то была добрая – и собой хороша, и приветлива, никому слова худого не скажет, а вот на колдуна, случалось, покрикивала – видно сразу, такой палец в рот не клади. Один из парней, вечно хмурый молчальник Ясавэй, тоже вызывал у лесного шамана симпатию, Маюни вообще уважал молчунов, зато второй, мелкий пакостник Нойко Дрянная Рука, вот уж чудо так чудо! И приврать может, и чего-нибудь по мелочи покрасть – запросто, а еще как-то попался за тем, как подглядывал за купающимся девами. Да-а… вот ведь тюлень похотливый, хоть и от роду-то ему немного, а все туда же. Плохой парень Нойко, не зря его Дрянной Рукой прозвали.

– Что скажешь, друг Енко? – глянув на подошедшего колдуна, поинтересовался Иван. – Что там, в лесу, необычного?

– Да есть кое-что, – колдун покусал тонкие губы. – По мелочи, и не по мелочи – так.

– Ну-ну? – напрягся Егоров. – Что не так? Не тяни же!

– Обереги здешние старые, ни разу не обновленные, – Енко Малныче щелчком сбросил прилипшую к щегольской, змеиной кожи, куртке хвоинку. – Но это в таких вот дырах вполне может быть. От всего далеко, вот местный колдун и расслабился, не доглядел… или просто не обладал нужной силой. Впрочем, необычно не это. И такие старые обереги вполне могли бы, если и не отвести врага, так предупредить, но почему-то этого не случилось. Знаешь, атаман, я ведь сам колдун и кое-что чувствую… Вот, взгляни, специально для тебя подобрал.

Сунув руку за пазуху, Енко вытащил и протянул на ладони увядший лист с тонкими ниточками паутины:

– Простой оберег, но действенный. Врага не остановит, однако – предупредит. Вокруг селения таких предостаточно… и все вдруг разом завяли. С чего бы?

– И с чего же?

– Кто-то с колдовской силой по окрестностям здешним прошелся, обереги-амулеты убил, – убежденно пояснил молодой человек. – Расчистил врагу дорогу.

– Хочешь сказать – на корабле вражьем колдун имеется? – Егоров удивленно моргнул. – Сказать по правде, верится в такое с трудом.

– Не знаю, с корабля или с чего другого, а только без колдуна здесь не обошлось, – хмыкнул Енко Малныче. – Это, вон, и Нойко ясно. Был, был колдун! Или колдунья…

Чертов корабль казался неуловимым, сколько раз уж уже казаки слышали выстрелы, спешили изо всех сил – но, увы, тщетно, враг уходил бесследно, лишь иногда у самого горизонта исчезая, таяли на глазах паруса. Эх, если бы удалось догнать судно, застигнуть его на стоянке или на неширокой реке, уж тогда можно было бы использовать и колдовство, и казацкую смекалку – достали бы вражин как-нибудь, кто бы они ни были.

Отчалив, Егоров устроил совет: все вместе, ватажники и колдун Енко Малныче со своими людишками, думали-гадали, как дальше поведут себя незваные гости? Куда направятся, дальше не север, обогнув мыс, или, может быть, вернутся обратно домой?

– Нет, – покачал головой Михей. – Не вернутся. В их глазах золото, а сир-тя кажутся мелкими и ничтожными дикарями. Ни с драконами, ни с колдовством супостату всерьез встречаться не доводилось.

Атаман согласно кивнул:

– А я вот еще мыслю, о драконах-то они знают, а вот о колдовстве – навряд ли. Просто не откуда было узнать, ты ж, Маюни, им об этом не рассказывал.

– Не то чтобы не рассказывал, – обернулся сидевший у мачты остяк. – Не очень-то они и спрашивали, да. Все больше про золото. Про колдовство, мыслю так, не верили, слишком уж они все такие… не знаю даже, как и сказать…

– В себе шибко уверенные, – неожиданно продолжила Устинья.

На протяжении всего похода дева вела себя незаметно, все больше молчала, впрочем, она и в остроге-то особой разговорчивостью не отличалась.

– Думают – самые сильные, самые умные, иные противу них – никто.

Иван задумчиво погладил шрам:

– Интере-есно. А чего ж им не быть уверенными? И от нас они ушли – не догонишь, и от менквов бивни забрали, и с сир-тя очень даже неплохо вышло. Кругом разгром, мертвяки валяются валом, а корабельщики немецкие в золоте все. Кому ж не понравится? Мыслю, здесь у них слабое место и есть.

– Прав, атамане! – покивал головой кормчий, Кольша Огнев. – Налет у супостатов как по маслу прошел – авось дальше расслабятся, особо осторожничать перестанут… да нарвутся на истинное колдовство – а там бы и мы навалились. Так, парни?

– Истинно так, Кольша.

– Мы б им дали!

– Да и свой колдун есть…

– Добраться б только. Догнать.

– А вот это, парни, самое сложное, – глухо перебил атаман. – И корабль у них быстр, а, главное, опытны супостаты, умны гораздо. Не дураки, понимают, в чем их сила – налететь, разгромить, схватить добычу – и тут же в море. Поди, догони.

Семка Короед шмыгнул носом:

– Как-то надо бы их прижучить, поймать.

Сказал вроде бы то, что все и без него думали, а вот все же гордо расправил плечи – рад был, что ватажники его слушали – даже сам атаман! – на полуслове не оборвали. Приятно то было Семке, внимание сие душу грело.

– Засаду б какую устроить, они ж не знают про нас.

– Молодец. Короедов! – коротко дернув шеей, перебил Иван. – Дело говоришь, парень. Именно так все и есть – не знают они про то, что мы по пятам ходим. И о засаде накрепко думать надо! Не догонять зря – а чтоб супостаты сами на нас вышли бы.

– Они ж хитрые, словно черти!

– И мы, чай, не дурни. А чем приманить – знаем.

Вечером «Святая Анна» бросила якорь посреди небольшой бухты, густо поросшей кленами, ивняком и рябиной. Нельзя сказать, чтобы Бишопу или тому же умудренному воинским опытом Фогерти так уж нравились эти заросли, просто дальше никуда плыть не хотелось – люди устали и нуждались в отдыхе после хорошо проведенного рейда.

С погибшими особенно не заморачивались – закатали еще на ходу в саваны, да привязав к ногам ядра, бросили за борт. Капитан наскоро прочел молитву вместо сбежавшего еще в Архангельске судового священника. Все, сняв шапки, молча почтили память погибших. Могила моряка – море, что тут говорить, на месте этих бедолаг мог оказаться любой.

Хитрый Бишоп нарочно поскорее покончил с этим грустным делом, чтобы теперь, вечером, матросы могли бы предаться более приятным делам – отдыху и развлечениям.

Первым делом капитан лично озвучил причитающуюся каждому долю награбленного добра, не забыв при этом и юнгу.

– Юный Джереми Смит – полфунта чистого золота, считая и того идола, что уже был.

Полфунта чистого золота! Боже, боже… Обрадованный до глубины души мальчишка едва не захлебнулся слюной. Еще бы… Да за такой куш можно совершить многое! Никакие драконы и дикари не страшны, когда в мозгу лишь одно слово – золото! Зо-ло-то!

Кажется, начинала сбываться мечта о портовой таверне с пьяным драконом. Эх, не сглазить бы!

Велев выдать всем запасы спиртного, Бишоп подозвал боцмана и что-то шепнул. Тот, гаденько ухмыльнувшись, кивнул, и вскоре шестеро дюжих матросов вытащили из трюма на палубу клетку с водворенным в нее мохнатым зверовидным дикарем с длинными, свисающими до колен, ручищами и грубой, словно вытесанной тупым топором, мордой. В клетке этой, сделанной из прочных, скрепленных железными скобами жердей, когда-то везли в Лондон гориллу, да с тех пор так и не разобрали – прижимистый «сэр Джон» велел приберечь – мало ли пригодится? Теперь вот пригодилась. Размерами три шага на два, она даже предоставляла мохнатому дикарю возможность прохаживаться… ну, так, немного.

– Ну и рожа!

– Нет, вы только взгляните, парни! Не думал, что на белом свете подобные уроды живут.

– Хо! Был у нас в работном доме надсмотрщик, такой же свирепый и сильный. А уж морда – не стоит и говорить. Вот такенная! Как репа.

– Смотрите, смотрите, еще одного дикаря ведут!

Все вытянули шеи – из трюма вывели того самого парня, что, вырвавшись на свободу, устроил на палубе настоящую резню. По сравнению с сидевшим в клетке уродом, выглядел он, надо сказать, весьма безобидно – парень как парень, мускулистый, поджарый, словно какой-нибудь уличный жонглер-акробат.

Впрочем, все помнили, на что сей «жонглер» способен. Многих он нынче лишил верных друзей, а кое-кого – и безотказных кредиторов.

– Вот он, гад!

– Да вздернуть его на рее!

– Нет, парни! Куда лучше под килем протащить.

– Утопить живьем, чтоб и следа не осталось!

Чувствуя настроение своих матросов, Бишоп ухмылялся в бороду, маленькие глазки его сияли в предвкушении чего-то не совсем обычного, так наивные глазенки детей сияют в ожидании заезжего цирка или тех же бродячих жонглеров.

Руки пленника надежно сковывали крепкие цепи, некогда предназначавшиеся доля африканских рабов, но нынче пригодившиеся и здесь, на московитском севере. На всякий случай капитан приставил рядом еще пару здоровяков с палашами, но пожалуй что зря. Куда денется с корабля этот – пусть даже такой прыткий – дикарь?

Мохнорылый дикарь в клетке не обращал особого внимания на то, что происходило на палубе, просто сидел на корточках, уставясь в одну точку, и лишь иногда озирался да глухо ворчал.

– Ох ты, девку ведут!

Собравшаяся вокруг клетки матросня оживилась, глядя, как вахтенные ведут под руки скованную цепью дикарку – изящную, сероглазую, в красивом, с лямками и вышивкой, платье.

Скованный по рукам и ногам парень пока не реагировал на это никак. Хотя, конечно же, все замечал, просто не счел нужным показывать свои чувства.

– Ничего, – ухмыльнулся Бишоп. – Сейчас посмотрим, что ты запоешь, чучело. Эй, парни! Давайте!

По знаку капитана двое дюжих матросов в один момент сорвали с пленной девчонки платье и, отворив клетку, бросили ее мохнатому дикарю.

– Ой! – пробившись вперед, прищурился юнга. – Какая она…

Нагих дев мальчишка раньше не то чтоб вовсе не видел, но все как-то так – мельком, издалека. А вот здесь, сейчас – совсем другое дело, можно все очень хорошо рассмотреть.

– А титьки-то ничего! – прищелкивая языками, смеялись матросы. – Да и попка – тоже.

– Ой, ой, лоно закрывает – стесняется!

Скованный по рукам и ногам пленник дернулся и закусил губу. Раз уж не вырваться, так нечего и выказывать свою слабость.

Увидев перед собой обнаженную деву, мохнорылый живо вскочил на ноги и, довольно заурчав, протянул к несчастной руки. Девчонка испуганно попятилась – перед этой горой она выглядела совсем маленькой и беззащитной.

А дикарь долго не думал! Просто хмыкнул, да, швырнул деву на пол, пристроился сверху…

Несчастная дернулась, словно пронзенная копьем, страшный крик боли и ужаса взорвал такой тихий и спокойный вечер. Мохнатый сладостно заворчал, волосатая задница его задергалась, с открытого рта потекла желтая тягучая слюна…

– Урр, урр, – делая свое дело, рычал-приговаривал мохнорылый. – Уфф!

– Э, как он ее! – хохоча, скабрезно комментировали матросы. – Давай, чучело, давай! Ого, какой неутомимый, однако.

Фогерти отошел к борту и отвернулся – что-то он не испытывал радости от всего этого действа, тошнило. Как-то не слишком-то хорошо поступил сейчас старина Бишоп. Нет, конечно, убившего стольких людей наглеца следовало наказать… Джеймс его бы просто повесил, а с девчонкой повеселился бы сам, а потом бы отдал матросам или вообще отпустил – как себя повела бы. Да даже и матросам отдать – все лучше, чем этому…

Под могучими чреслами распаленного гнусной похотью дикаря несчастная пленница побледнела, как смерть, и, закатив глаза, лежала уже недвижно. А мохнорылый не унимался, урчал, брызгал слюною:

– Урр! Урр! Уфф…

Не один лекарь чувствовал себя неловко – юного Смита передернуло от отвращения и тут же стошнило на палубу.

– Так нельзя… – растерянно хлопая глазами, прошептал юнга. – Нельзя же!

Мальчишку отогнали пинками – чтоб не мешал развлечению.

– Что, не интересно? – повернул голову Джеймс. – Этому парню, похоже, тоже.

Лекарь кивнул на пленного, понуро поникшего головою и не делавшего никаких попыток не то что высвободиться, а, скажем, ударить кого-то, пнуть. Стоял себе молча, недвижно…

И вдруг…

Фогерти даже не понял, что произошло и как. Сторожившие пленника вахтенные, конечно же, отвлеклись, но прочно держали цепи. Однако мускулистый дикареныш, неожиданно оттолкнув стражей, высоко подпрыгнул, перевернулся в воздухе через голову и, гремя цепями, бросился с высокого борта в воду.

– Эх, вашу мать! – обернувшись, выругался капитан. – Да делайте же что-нибудь. Ловите!

Неохотно отвлекшись от происходящего в клетке, матросы бросились к борту, кто-то уже тащил арбалет, трое проворно заряжали мушкеты.

Только все зря. Беглец так и не вынырнул.

– Утоп, – покачал головой шкипер. – Не вынес позора возлюбленной.

Бишоп цинично сплюнул:

– Повнимательней там все осмотрите!

– Позвольте полюбопытствовать, сэр, где это «там»? – язвительно осведомился Фогерти. – На морском дне?

– Вы тоже полагаете, что он утонул, Джеймс?

– Скованные тяжелой цепью руки, скованные тяжелой цепью ноги, – кондотьер покачал головой. – Нет, не выплывет.

– И все же посмотрите.

– А с девчонкой что, сэр? – осмелев, спросил юнга. – Там, у клетки, никого не осталось…

– Вытащите ее и бросьте в трюм, – Бишоп жестом подозвал вахтенных. – Может, еще и сгодится.

Легко сказать – забрать! Мохнатый похотливец и не думал отдавать свою забаву, зарычал, едва не сломав руку заглянувшему в клетку матросу…

– Вот так дела-а-а! – почесал голову его напарник. – Не представляю, что и делать.

– Я знаю, что, – покусал губу Джереми. – Подождите, ага…

Подбежав к фальшборту, он ухватил за локоть долговязого Джонса:

– Фил, дай мушкет!

– Тебе-то он зачем?

– Ну, дай. Я быстро. Получишь крону.

– Давай крону – бери мушкет, – радостно ухмыльнулся дылда.

– Спасибо, дружище Фил.

Через несколько секунд глухо прозвучал выстрел. Мохнорылый дикарь упал замертво с развороченной тяжелой пулей башкой, заливая все вокруг свежей дымящейся кровью. Бледную полумертвую деву вахтенные отнесли в трюм. Отложив мушкет, Джереми подобрал брошенное на палубу платье и бросился следом. На корме судна по-прежнему реял красно-желтый испанский флаг. Просто забыли сменить, да и не до того было.