Опершись коленом о бушприт, капитан вскинул подзорную трубу к левому глазу, правым он видел куда как хуже. Небольшая, болтавшаяся по волнам примерно в полумиле от корабля, лодка действительно сильно походила на пироги дикарей индейцев. Вытянутая, обтянутая звериными шкурами и весьма утлая с виду. Если на такой и плыть, так только вдоль берега – именно так дикари и плыли, и, по-видимому, стремясь скрыться от корабля, проворно повернули к бухте.

Насколько смог разобрать старина Бишоп, в лодке сидело двое, судя по одежке – точно дикари, как их называли московиты – «самоеды».

– Догнать! – шагая обратно на корму, быстро распорядился «сэр Джон». – Вот нам и проводники. Думаю, Фогерти сможет быстро развязать им языки. А, Джеймс? – капитан обернулся на с любопытством глядящего в море лекаря. – Я в вас не ошибаюсь?

– Развязать языки – дело нехитрое, – пожав плечами, заметил тот. – Только вот как нам их понять? Вряд ли эти дикари знают английский, хотя бы даже в той мере, в какой знают его портовые архангельские шлюхи.

– Наверное, они говорят по-русски, – неуверенно заметил капитан. – А русский-то мы все немножко знаем. Ладно! Сначала поймаем, а там поглядим… Боцман! Готовьте команду на шлюпку. Канонир! Дать предупредительный выстрел!

– Слушаюсь, сэр!

Взвились паруса на мачтах. Засвистел в канатах ветер. Бросившийся к носовой пушке Ричард Флемингс по прозвищу «Толстый Дик», дождавшись, когда расторопные помощники, затолкав в канал ствола восьмифунтовой носовой пушки полотняный мешочек – «картуз» – с заранее отмеренной дозой пороха (недавнее, кстати, изобретение), забьют пробойником пыж да закатят ядро, лично насыпал в затравочное отверстие мелкий порох, да, взяв в правую руку пальник с зажатым тлеющим фитилем, левой перекрестил готовое к выстрелу орудие и оглянулся на юнгу:

– Скажи шкиперу, пусть возьмут чуть левее. Медленно пусть поворачивают, я уж там сам соображу.

Конечно, попасть из корабельной (как и их любой другой) пушки в столь малую цель, да еще раскачивающуюся на волнах, представлялось делом весьма затруднительным, так ведь капитан и не требовал разнести челнок в щепки. Просто дать предупредительный залп.

Выждав, когда нос корабля начал плавно смещаться влево, Дядюшка Дик примерно прикинул расстояние, и, сказав: «С Богом!» – опустил пальник.

Грянул выстрел, окутавшись плотным белым дымом, орудие откатилось назад, едва не сбив с ног прибежавшего любопытного Джереми. Впереди, прямо по курсу челнока, поднялся пенный бурун – упавшее в воду ядро едва не перевернуло суденышко.

– Эй, осторожнее, парень! – цыкнул на юнгу канонир. – Смотри, куда лезешь, без ног останешься запросто.

Посланное «Святой Анной» предупреждение на челноке проигнорировали напрочь, наоборот, принялись грести еще яростней.

– Ну, это уж выкусите! – ухмыльнулся шкипер, ловко направляя судно наперерез.

Матросы на мачтах зарифили паруса, оставив для маневра блинд на бушприте, и еще один косой парус на бизань-мачте.

– Вот идиоты, – глядя на быстро приближающуюся лодчонку, хмыкнул «сэр Джон». – Они что же, всерьез полагают уйти от океанского судна? Клянусь мощами святой Агнессы, эти придурки корабля и в глаза не видывали!

– Тут могут быть московитские струги, сэр, – шкипер слегка переложил румпель левее.

– Я имел в виду добрый корабль, Эндрю, – с презрением пояснил капитан. – А не тупые дровяные баржи, которые русские почему-то почитают за морские суда… Да спускайте вы уже шлюпку, пора, тысяча чертей вам в глотки!

Челнок, ловко повернув, ринулся было прочь от загородившей ему путь «Святой Анны»… и тут же напоролся на вылетевшую из-за корпуса судна шлюпку. Один из сидевших в челне гребцов, бросив весло, тут же бросился в воду, второй замешкался… став легкой добычей англичан. Его… точнее сказать – ее, вблизи выяснилось, что это была девушка – схватили, едва не перевернув лодку. Вынырнувшего же парня хотели взять на стрелу, да тот сам поплыл к шлюпке – сдался.

Пленных встречал сам капитан, стоявший на кормовой палубе, широко расставив ноги. Мокрая от морских брызг борода его победно топорщилась, на губах играла торжествующая улыбка. Рядом собрались все офицеры, включая вахтенного, и почти все матросы – конечно же, и любопытный юнга тоже.

– Рад приветствовать вас, уважаемый джентльмен, и вас, милая леди, на своем судне! – издевательски поклонился Бишоп.

Команда с готовностью захохотала.

– Ого, а девчонка-то, кажется, русская. Уж точно – не самоедка. Флемингс! – капитан перевел взгляд на переминавшегося с ноги на ногу матроса. – Что у тебя там за мешок?

– Это их мешок, сэр, – матрос кивнул на пленников. – Мы забрали его в челноке.

– Ну, так развяжи же его! Посмотри, что там?

– Что-то довольно тяжелое, сэр, – Флемингс поспешно развязал мешок и…

Все ахнули, как только матрос извлек наружу… сияющего на солнце идола, уродливого, кривоногого, с гнусной ухмылкой и похотливо вздыбленным органом детородной силы!

– П-похоже, он золотой, сэр!

– Дай сюда! – Бишоп подкинул трофей в руке, едва не уронив на ногу и, шмыгнув носом, покачал головой. – Чистое золото! И весу в нем – фунтов десять будет.

Моряки радостно переглянулись, в их алчных глазах желтыми коварными искрами вспыхнуло золото, ни о каком возвращении речи уже не шло. Подумаешь, какие-то там чудовища, драконы… Коли у первого же попавшегося на пути дикаря – такое вот счастье!

– Это ваш? – на ломаном русском поинтересовался сэр Джон у пленников. – Откуда?

Парень и девушка – Маюни и Устинья-Ус-нэ – угрюмо молчали.

– Ну, что же, Фогерти, – недобро прищурился капитан. – Займитесь-ка вашим делом, развяжите этим дикарям языки. А девка-то ничего – фигуристая… – сэр Джон посмотрел на матросов и похотливо хмыкнул. – Может, мы и без палача обойдемся, а? Чего зря кости ломать?

– Кости ломать – дело нехитрое, – усмехнулся лекарь-палач. – Только я не кости ломаю – людей. А здесь, полагаю, тот самый случай, когда вполне можно обойтись и без пыток. Одним добрым словом.

– Добрый вы наш, – высморкавшись, Бишоп махнул рукой. – Занимайтесь! Делайте, что хотите, но чтоб к вечеру я уже знал всё. И о золоте, и о бивнях.

– Тогда вот что, – Фогерти посмотрел на пленников. – Девчонку заприте пока в трюм и не трогайте, а парня отведите в мою каюту.

– Ого! – почесав толстое брюхо, неожиданно рассмеялся Дядюшка Дик. – А я-то думал, Джеймс, что ты начнешь с девчонки.

– Думаю, до нее дело не дойдет, – доктор-кондотьер пригладил волосы, не отрывая внимательного взгляда от пленных. – Это влюбленные, или даже супруги. Уверяю вас, уже очень скоро мы будем знать всё.

Понуро поникшую головою девчонку матросы повели в трюм, парень дернулся было, едва не получив пинков, но лекарь-палач жестом отогнал матросов, на ломаном русском успокоив пленника:

– С твоей женщиной не сделают ничего плохого, поверь. А с тобой я просто поговорю.

Приведя Маюни в узкую, как пенал, каюту Фогерти, матросы усадили его на лавку, идущую вдоль переборки, сам же Джеймс уселся в свое любимое кресло напротив кормового окна, довольно глядя на пленника. Он даже предложил бы ему и вина, или любое другое угощенье… но не сейчас, хоть парень и выглядел щуплым, развязать ему руки было бы непростительной глупостью – кто знает, что на уме у этого дикаря? Никаких осложнений Джеймс не любил и не хотел, и нынче был уверен в том, что вполне справится с поставленной перед ним задачей. Единственное, что его слегка смущало, это плохое знание русского. Впрочем, на корабле и не сыскалось бы лучшего знатока, да и самые простые слова лекарь-палач знал и считал, что в данном случае их будет вполне достаточно, не философские же трактаты с этим дикарем обсуждать?

– Я буду говорить, а ты слушай, – вытянув ноги, начал Фогерти, мешая русские и английские фразы. – Полагаю, русский ты знаешь, ну а не знаешь – так тем хуже для тебя и твоей девчонки. Если ты будешь отвечать – хорошо, и девушке ничего не будет, если же нет, мы ее даже не будем пытать – просто отдадим матросам, а уж они развлекутся как следует, уж будь уверен.

По глазам дикаря Джеймс понял, что попал в самую точку. Что ж, иного и не следовало ожидать.

– Первый вопрос – о золоте, но не прошу тебя показать путь в твое родное селение… покажи нам селенья твоих врагов! Врагов, понимаешь? У них ведь тоже есть такие идолы? Ну же! Кивни, или твоя девчонка…

– Да, – сузив глаза, спокойно кивнул Маюни. – Есть.

– Вот мы уже и говорим! – Фогерти потер руки. – Отлично. Итак, продолжаем. Ваша земля лежит на восток отсюда… ммм… на восход солнца, так?

– Так, – согласился юный шаман. – Три дня пути в лодке.

– Значит, кораблю – дня полтора. Там много селений?

– Много. Идолов тоже хватает, да.

– Что значит «хватает», – не понял палач. – Кто и кого «хватает»? Зачем? А-а-а, ты, верно, имеешь в виду ужасных драконов?! Драконы, понимаешь… ну, такие, с огромными острыми зубами – амм!!!

– Драконов много, да.

– Это не есть хорошо.

– Золота тоже много. В каждом селении сыщете, да.

– Приятно слышать, – с довольной улыбкой покивал Джеймс. – Ты покажешь нам путь к землям твоих врагов? В селения, где много золота.

– Да, – коротко отозвался дикаренок. – Только мы – я и моя жена – должны быть вместе, да.

– В каком еще месте? Ах, вместе… Ну, свободных-то кают у нас, конечно, нет, – Фогерти задумчиво почесал за ухом. – Но все же мы попытаемся что-то придумать. Я скажу капитану… Да! Совсем забыл спросить о бивнях. Их тоже много? Ты знаешь, где? Бивни, понимаешь, на такие вот… Эх… Знал бы – учил бы русский. Ладно. О другом солнце ты мне, конечно, не расскажешь… я даже не знаю, как и спросить.

– Второе солнце? – переспросил Маюни. – Это колдуны, плохо, да.

– Кто есть – кол-ду-ни?

– Могучие шаманы!

– Шама… Ладно! Будем считать, что договорились. – Лекарь махнул рукой и повысил голос до крика: – Эй, кто-нибудь!

– Да, сэр? – в каюту заглянул матрос.

– Посторожи его, – приказал Фогерти. – А я пойду, доложу капитану.

Бишоп выслушал палача весьма благосклонно:

– Вижу, вы неплохо поработали, Джеймс. И как всегда – как почти всегда – без всякого пыточного инструмента. Немногие на такое способны.

– Просто я умею разговаривать с людьми, сэр, – повел плечом лекарь.

– Хорошо, хорошо, просто отлично! – возбужденно меря шагами салон, капитан азартно потирал руки. – Значит, селения дикарей, а там – немерено золота! Тысяча чертей, вот оно, оказывается, где знаменитое Эльдорадо! На севере! А дурни испанцы искали в Америке, ха!

– Не такие уж и дурни, сэр, – негромко возразил Фогерти. – Вспомните Кортеса, Писарро… Если б в испанских землях не было до черта золота и серебра, мы бы не грабили их галеоны.

– Вы правы, Джеймс, правы, – сэр Джон отмахнулся. – Да черт с ними, с испанцами. Если парень не врет, здесь ничуть не хуже, чем в Америке! Золото, дьявол всех разрази, золото! Мы вернемся в Англию обеспеченными людьми. Все! Каждый из моих моряков, до последнего юнги! Кстати, вы не спрашивали дикаря о слоновой кости?

– Спрашивал, но он, похоже, меня не понял, – досадливо отозвался лекарь-палач. – Как и я толком не разобрал, откуда и куда они плыли. Какие-то кол-ду-ни, шама-ни…

– Думаю, они просто украли этого чертова идола, – Бишоп хитро прищурился. – Поверьте мне, это так и есть, или я совершенно не разбираюсь в людях. Украли и поплыли… в Пустозерский форт, я полагаю, куда тут еще плыть-то?

– Хм… пожалуй, и я соглашусь с вами, сэр, – покивал Фогерти. – Парень много рассказывал о селениях – думаю, не врал. И у меня сложилось впечатление, что ему тех дикарей нисколько не жалко, они для него – враги.

– Говоришь, он просит отдельную каюту для себя и своей юной жены?

– Да. И, думаю, в этом бы надо пойти навстречу.

– Откуда ж я возьму эту чертову каюту? – хмыкнул капитан. – Вы об этом-то подумали, Джеймс?

– Я могу уступить на время свою. Сам переселюсь к Дядюшке Дику… к Флемингсу, думаю, он не будет возражать.

– Ну да, ну да, вы с ним любители посудачить, – Бишоп в задумчивости посмотрел в окно на синие, чуть тронутые белыми барашками волны. – Добрый ветер! Если так и будет дуть – быстро дойдем. Что парень сказал про драконов?

– А черт его знает, – потеребил бородку лекарь-палач. – Он много чего говорил, я понял только, что чудовищ – много, а о втором солнце – вообще ничего не понял. Увы, мой русский оставляет желать лучшего.

– Как и у всех нас, Джеймс, как и у всех нас… Эх, надо было прихватить с собой толмача… да кто ж знал? Хотя можно было предвидеть.

Заложив руки за спину, Бишоп повернулся к собеседнику:

– Думаю, драконы точно так же жрут дикарей, как сожрали наших несчастных парней. А значит, дикари как-то с ними справляются… а, скорее, просто не селятся в тех местах, где эти самые драконы обитают, живут.

– Что ж, это не лишено логики, – согласился Фогерти. – Пойду еще поболтаю с девчонкой. Может быть, узнаю что-то про слоновую кость.

– Подождите, я с вами, Джеймс, – капитан поправил висевший на перевязи палаш и ухмыльнулся. – Вместе поговорим, заодно девку поближе рассмотрим.

Усевшись на узкую лавку рядом с Устиньей, Маюни крепко обнял жену и, погладив ее по шее, прислушался и тихо спросил:

– Что думаешь про все это, милая моя Ус-нэ? Что это за люди, почему у них такой странный корабль?

– Мыслю, аглицкие это немцы, любый, – тихо отозвалась девушка. – Больше у нас на северах взяться вроде бы и некому – аглицким торговым людям сам государь Иоанн Васильевич многие привилегии дал, я про то еще дома слыхала, да люди сказывали, как Строгановы тому ярились. А корабль их добрый, на море – куда быстрее струга идет, и вместителен, и пушек на нем много, да и разворачиваться ловок, ты сам видал. Однако на реке от такого корабля толку мало, весел нет, одни паруса – живо схватит мель.

– Да-а, – согласно покивал остяк. – Глубина для него нужна изрядная. А люди здешние – злы, золото им не дает покоя. Вон как на идола накинулись, ровно на кость собаки, да. Так мыслю, однако, не надо их к острогу вести.

– Не надо, – эхом отозвалась Устинья. – Только боязно мне, я смерть чую. Старшой их, что с бородищею рыжей, человек жестокий, а тот, что с тобой долго так говорил, – еще хуже. Умный! Не знаю, как и обмануть их.

– Обманем, – неожиданно улыбнулся Маюни. – Иль я не внук и правнук шаманов? Что-нибудь уж придумаю, не сомневайся, да. Однако для того время нужно… – остяк немного помолчал и, прищурившись, понизил голос, хотя и без того так говорил тихо: – Ты, милая, вроде бы ветер вызывать можешь.

– Да, иногда могу, – Ус-нэ не стала отрицать очевидное.

И в самом деле, с тех пор как она побывала в царстве смерти, где едва не осталась на всю жизнь, девушка иногда видела духов, мало того, даже общалась с ними, разговаривала, и могла предсказывать погоду. Правда, пока ничего у них не просила.

– Милая Ус-нэ, ты можешь попросить духов утихомирить ветер?

Темно-зеленые, словно еловая хвоя, глаза остяка смотрели на супругу тревожно и строго. Юный шаман не очень-то понимал, почему потусторонние силы были столь несправедливы, что почти напрочь игнорировали его самого – внука и правнука великих лесных шаманов, – и запросто общались с его женой – обычной русской девчонкой. Маюни же не мог общаться с представителями иного мира вот так запросто – только иносказательно, с помощью бубна и жертв.

– Я никогда еще… Но попрошу. Только ты не мешай мне, ладно?

Остяк молча кивнул и отвернулся, где-то в глубине души все-таки ощущая обиду: ну, как это – она может, а он – шаман! – нет?!

Устинья подтянула под себя ноги, скрестила, как привыкла сидеть в чуме, уставилась невидящими глазами в белую прозрачную ночь, маняще сиявшую за кормовым окном корабля призрачным светом желто-красной луны и сиреневого, полуугасшего на ночь солнца, в незапамятные времена зажженного колдовским народом сир-тя.

Девушка ничего не делала, просто сидела, глядя перед собой и не обращая внимания ни на бьющиеся за окном волны, ни на свет луны и далеких звезд. Ничего не шептала, ни о чем не думала, просто сидела, недвижно и отстраненно, словно бы вновь вошла в тот солнечно-холодный мир – мир смерти.

За кормой судна вдруг словно бы расцвели дивные, неземной красоты цветы, пахнувшие так приятно, что от одного запаха этого – дурманяще-пряного, обволакивающего мозг сладкой паволокой волшебных грез, – хотелось остаться там, в том мире… впрочем, нет, уже в этом! Встали стеной кусты, потянулись в прозрачно-голубое небо травы, а из зеленевшей невдалеке дубовой рощицы вдруг показались белый златорогий олень и важенка. Вышли, глянули на Ус-нэ… Олень важно кивнул и величаво скрылся в дубраве, а важенка осталась, посмотрела на Устинью добрым зовущим взглядом… так, что девушке захотелось ее погладить, приласкать… и пойти следом в этот чудесный волшебный лес, лес без хищников, без боли и смерти.

– Ну, милая?

Почувствовав что-то неладное, юный шаман дернул супругу за руку, словно бы выдирая ее из мягких объятий иного мира… и тронул пальцами бубен.

– О, великий Нум-торум, о, Калташ-эква, мать сыра-земля… Ей еще рано уходить, рано! Она просто хотела кое о чем попросить…

– Ты что так разволновался, милый? – повернув голову, улыбнулась Устинья. – Ох, не знаю, смогла ли я…

– А ты в окно глянь! – Маюни кивнул за на море, в один миг сделавшееся вдруг гладким, без всяких волн. – Ах, люба моя, люба. Что бы я без тебя делал? Эй, эй! Милая! – шаман подергал за рукав засмотревшуюся на море Ус-нэ. – Что ты там увидела? Опять…

– Там лодка, муж мой.

– Лодка? Чья лодка?

– Думаю, местная. Она привязана за кормой, – в синих, как высокое весеннее небо, широко распахнутых очах девушки заплясали золотистые чертики. – До утра не так уж и много, но мы успеем добраться до берега. Если поспешим!

– О жена моя! Ты хочешь…

– Бей в свой бубен, милый! Читай заклинания и молись своим богам – навевай на всех немцев сладкий и долгий сон.

– Сон… – остяк нахмурился. – Думаешь, это так просто сделать?

– Я помогу… попрошу…

– Нет уж! – встрепенувшись, Маюни схватил супругу за руку и решительно дернул шеей. – Ты уже попросила, хватит. Теперь я всем займусь, да!

– Хорошо, о, муж мой. Как скажешь. Ты ведь в нашей семье главный.

Отвязав от пояса бубен, юный шаман быстро пробежался по нему пальцами, чувствуя мерный, словно бы сам по себе набирающий силу рокот.

– О, Великий Нум-Торум… О, Колташ-эква… О, великие духи рек, лесов и болот… Слово, что лжет, далеко не уйдет, куда мышь бежит, туда и песец стремится, со злым поведешься, добра не наберешься, с хорошим человеком и без чума тепло… Уммм, уммм, да! Сон, сон, приходи сон… не к нам приходи, не ко мне приходи, не к жене моей молодой приходи… сон-сон, сон не сон… Пусть у всех на большой оке сей веки станут тяжелыми, пусть все члены их расслабятся, пусть налетят, нападут сны… Уммм, уммм, да! Уммм, уммм…

Ночную вахту на «Святой Анне» нынче держали трое: добрый, простоватый и всего опасавшийся матрос Лесли по прозвищу Заполошный Лес, из Корнуэлла, дылда Фил Джонс из Плимута и юнга Джереми Смит. Все трое собрались у фок-мачты – хоть то и было строго-настрого запрещено, чтоб вахтенные точили промеж собой лясы, но ведь всегда болтали, каждую ночь – зато не спали, и то было дело.

Заполошный Лес, бывший крестьянин, после огораживаний потерявший свой надел и семью, до «Святой Анны» и побродяжничать успел едва ль не до виселицы, и побывать в работном доме, о котором до сих пор вспоминал с содроганием, правда, часто рассказывал. Как и сейчас:

– Вот помню, был у нас там надсмотрщик, здоровенный такой, на вид звероватый, с черной бородой, звали его… звали его… черт! Запамятовал, как уж там его звали. И вот как-то раз… Эй, парни! Фил! Джереми! Вы слушаете?

– Да это… – подняв голову, юнга посмотрел на рассказчика осоловелым взглядом. – Так что там твой здоровяк?

– Какой здоровяк? А-а-а… Эй, да вы что там, спите?

– Да кто спит-то?

– Да Фил же, чертова дылда! Ишь, привалился к мачте… Пни-ка его посильнее, Джереми!

– Ага, пни, – юнга с опаской взглянул на храпящего под фоком амбала. – А он спросонья ка-ак врежет! Нет, Лесли, ты уж, если так хочешь, сам пинай. Эй, Лес! Во, дела! Тоже уснул, что ли? Эй, Лесли… А, черт с вами…

Махнув рукой на спящих, юнга Джереми Смит повалился на лежащий у самого фальшборта свернутый старый парус. Просто вдруг очень сильно захотелось спать, так сильно, что и не вымолвить! И противиться этому чувству не то чтобы никак не хотелось, а просто не было никаких сил. Веки, словно сами собой, тяжелели, голова становилась чугунной, и одурманивающий сон вползал прямо в мозг тихой сапой.

Уснули вахтенные. Смолк бубен. Осторожно выставив стекла, Маюни выбрался наружу первым и неслышно скользнул в холодное море, цепляясь за канат, связывавший разъездную шлюпку с кормою. Фыркнув, шепнул, подняв голову:

– Давай, Ус-нэ! Я тебя подхвачу, не бойся.

– А я ничего и не боюсь, – очутившись рядом с мужем, в воде, усмехнулась дева. – Давно уже.

Забравшись в шлюпку, оба переглянулись и, довольно подмигнув друг другу, дружно заработали веслами. Стоял полный штиль, кормовой флаг с крестом святого Георгия на корме «Святой Анны» повис, словно тряпка, а кормовой фонарь тускло горел недвижной желтой звездою.

– А мы куда плывем, милый? – отфыркиваясь от брызг, внезапно озаботилась Устинья. – Ты думаешь – там берег?

– Я не думаю, милая. Я – знаю. На звезды-то посмотри, да.

– А чего мне на них смотреть-то? – тихонько засмеялась дева. – Ты у нас в семье главный. Куда ты, туда и я.

– Десять тысяч чертей и три гиппопотама в придачу вам в глотки!!! – не на шутку рассерженный, орал капитан Бишоп. – Это ж надо удумать – дрыхнуть на вахте! Чучелы ярмарочные! Задницы! Мххх…

Все трое бедолаг-вахтенных уже успели испытать на себе силу капитанского гнева – стоеросовая дылда Фил Джонс, постанывая, держался за печень, Заполошный Лес уныло почесывал челюсть, а юнга Джереми, хныкая, гладил ладонью скулу.

– Уроды! Рода человеческого изверги! Проходимцы! – брызгая слюною, орал старина Джон. – Гнусное отродье! Фогерти! Всем по двадцать плетей! Нет… по тридцать! По пятьдесят!

– Боюсь, пятьдесят они не выдержат, сэр, – осторожно попытался возразить лекарь-палач.

– Не выдержат? Да и черт-то с ними! – капитан разъяренно пнул стоявшего ближе к нему Лесли ногой в бок. – Пусть подыхают. Другим будет урок. Я сказал – полсотни плетей! Каждому!

– Слушаюсь, сэр, – вытянулся Фогерти. – Разрешите исполнять?

Бишоп махнул рукой:

– Действуйте, Джеймс. Возьмите себе в помощники кого захотите.

– Спасибо, сэр. Вы изволите присутствовать тоже?

– Смотреть на их грязные задницы? – капитан «Святой Анны» чертыхнулся и сплюнул. – Вот еще не хватало. Нет уж, Джеймс, это ваша работа.

– Понял вас, сэр.

Погрозив всем оставшимся кулаком, Бишоп отправился к бушприту, где долго рассматривал в подзорную трубу близкий берег, вдоль которого уже с самого утра рыскала «Святая Анна» в напрасных поисках беглецов. Шлюпку, правда, нашли, брошенную – да что толку? Лес на берегу рос такой густой, что прочесывать его можно было бы до второго пришествия, да и то силами раз в десять большими, нежели нынешний экипаж судна. Несмотря на весь свой гнев – кстати, вполне справедливый, – сэр Джон все же сохранил достаточно ума, чтобы не посылать матросов на заведомо бесперспективное дело. Тем более все хорошо помнили про драконов.

– Прошу вас, Джереми, не стесняйтесь, – сняв камзол, Фогерти помахал в воздухе плетью. – Снимайте робу, ложитесь на козлы… Ну же!

– А… а почему я первый? – стащив через голову рубаху, дрожащим голосом осведомился юнга.

– Потому что твоя фамилия – Смит, – охотно разъяснил палач-лекарь. – А она у нас в Англии, пожалуй что, самая употребительная.

– Но ведь и Джонс, сэр, тоже…

– Ложись уже! – Фогерти махнул кнутом. – Хватит тут философствовать.

– Господи, Господи… Святой Георгий… Святой Павел, заступник… Помогите, помогите, прошу…

Естественно, козлы для экзекуции были вытащены на палубу, так сказать, в воспитательных целях, однако нынче в общем-то не действующих – судно рыскало галсами и вся команда была при деле – лазила по вантам в поте лица. Некогда было ни смотреть на бедолаг, ни реагировать на их вопли. Разве что канонир Дядюшка Дик неспешно прохаживался рядом, утешая бедолаг вместо корабельного священника, отца Филомея, сбежавшего в Англию одним из первых, еще в Архангельске. Так и пришлось «Святой Анне» выйти в море без капеллана, а где ты найдешь англиканского священника на Севере дикой Московии? И паписта-католика-то не сыщешь, да и проклятые пуритане сюда еще не добрались.

– Ничего, ничего, Джереми, – как мог, утешал канонир. – Помни, что написано в Новом Завете: И это пройдет!

– Это не в Новом, это в Ветхом Завете написано, сэр, – улегшись, сквозь слезы поправил юнга, со страхом глядя, как дюжие, лично отобранные палачом-профосом матросы привязывают его за руки.

– В Ветхом, говоришь? – растерянно переспросил Дядюшка Дик. – Ну-у, может быть…

– Просто знавал я как-то одного викария… Ой! Уже?

В ужасе закрыв глаза, Джереми почувствовал, как зловещая тень профоса затмила солнце, и тихо зашептал молитвы.

– Перестань молиться и слушай меня, разгильдяй, – так же, шепотом, перебил палач. – Первые три удара получишь как следует, до крови, так же и последние три. Все остальные ты не почувствуешь, но будешь орать и извиваться, как змей. Понял меня?

– Э… да, сэр!

– Ну, с Богом!

Щелкнув, взметнувшийся в небо кнут со свистом рассек воздух и впился в белую спину юнги, рассекая кожу до крови.

– У-у-у-у, – дернувшись, непритворно завыл бедолага.

И снова удар…

– Ой, мама-а-а-а…

И еще…

И дальше вопли не стихали, юный Смит прекрасно запомнил все слова палача. Все ж не дурак… хоть и поспать любитель.

– Ой! Ай! Господи Боже и все святые… У-у-у!

Молодец!

Фогерти улыбнулся – кнут плясал в его руках, словно бы сам собою, свистел, щелкал со страшной силою, не причиняя юнге никакого вреда. Между прочим, великое искусство, подвластное только опытным палачам. Если что – можно в бродячем цирке выступать, запросто.

– Сорок пять… сорок шесть… сорок семь…

А теперь – по-настоящему!

– У-у-у-у!!!!

Только не увлекаться, не задеть позвоночник – потом самому же и лечить.

– Сорок девять…

– Ай… у-у-у-у…

– Пятьдесят! Следующий.

Джеймс сменил плеть, подумав, что полсотни ударов – это уж старина Джон погорячился. По десятке разгильдяям – и хватит, а худосочному юнге вполне достаточно и полдюжины.

Ни Лесли, ни Фила, впрочем, Фогерти ни о чем таком не предупредил, а вот юнгу – обязательно. Молод еще, вполне мог бы и помереть просто от разрыва сердца.

– Сорок восемь… сорок девять… Пятьдесят!

Ху-у-у…

Утерев пот с лица, лекарь-палач тут же попросил принести свежую рубашку. Что и говорить – употел.

Подумав, Маюни и его супруга решили возвращаться в острог. Остяк, конечно, вполне мог начать жизнь на новом месте без каких-либо средств, однако Устинье – в прошлом боярской дочери – такое дело не очень-то нравилось. Хватит уже, нажилась! Чум – лес, лес – чум, и, кроме родного мужа, ни единого человечка верст на сто вокруг. Тоска! Тут волей-неволей всякие олени с важенками видеться будут. А жить среди людей, в городе, на посаде, даже в рядке любом – это деньги нужны: избу, для начала, поставить, да кому надо, дать. Все это Ус-нэ, в отличие от супруга своего, понимала прекрасно, а потому улыбнулась, да, усевшись на плоские камень, погладила милого по плечу да посмотрела на море:

– Чай, до Троицкого-то острога отсель недалече…

– Острог? – юный шаман встрепенулся. – Но мы же только что…

– И что? Злата у нас больше нету, а без злата на месте новом – не жизнь. На боярина горбатиться хочешь или на воеводу? – Устинья задумчиво покачала головой. – Нет, милый, надо бы нам снова золотишком разжиться.

– Самим, без ватаги, никак, – скрипнул зубами Маюни. – В острог возвращаться надо. Атаман примет с радостью – снова заработаю долю, и тогда – уйдем.

– В острог, говоришь? – хитрая дева поспешно спрятала улыбку, протянула задумчиво. – Ну-у, как у вас говорят – куда мышь, туда и песец. Куда ты, любый, туда и я.

– Лишь бы ты смогла выдержать! – вспомнив об обиде, встрепенулся остяк.

Ус-нэ сжала губы:

– Выдержу! В острог так в острог. Как ты решил – так и будет.

Светлая полярная ночь, тихая и теплая от близкого жара волшебного солнца, переливалась нежными палевыми облаками. Полупрозрачные, редкие, они таяли где-то вдали, стекая в мраморно-розоватое море. С моря повеяло ветерком – влияние Ус-нэ кончилось.

– Пойдем, – дева поднялась на ноги и взяла мужа за руку. – Нечего тут рассиживать, мыслю – к ночи в остроге будем.

– К ночи – вряд ли.

– Ну, значит – на следующий день, завтра.

– Завтра будем, да.

– Ой, смотри-ка!

Устинья не удержалась, вскрикнула, увидев, как над недалеким мысом, над кустами и редкими соснами, неслышно и величаво поплыли алые от рассветного солнышка паруса, а затем в бухте показалось и само судно, красивое и быстрое. Пройдя вдоль берега, корабль развернулся и зигзагами поплыл обратно, только хлопали в утренней тишине паруса, ловя ветер, да жадно кричали вечно голодные чайки.

– Добрый корабль, да, – завистливо скривился Маюни. – Не струг, лучше. Однако по реке – права ты, милая – не пойдет, нет.

Прошагав, с небольшими перерывами на отдых, весь день, беглецы скоротали ночь и к полудню вышли к острогу. Давно уже тянулись знакомые места, подозрительно пустынные – не было видно ни настороженных охотниками ловушек, ни рыбаков, ни даже кочующих менквов.

– Чую, неладно что-то, да, – юный шаман погладил пальцами бубен. – Не может так быть, чтоб никого.

– Да, непорядок, – согласно кивнула Устинья. – Обычно казаки наши не сидят без дела. Сейчас бы уже на берег поплыли – за мясом, за бревнами. А – нету! Верно, случилось что-то. Ой, Маюни, – и нам бы с тобой осторожнее надо.

Остяк повернулся к морю, прислушался, напряженно поглаживая бубен.

– Злое колдовство чую, да, – немного постояв, тихо промолвил шаман. – Рядом совсем.

Оп!!!

Из-за дальнего мыса донесся раскат грома.

– А молнии-то нет! – Маюни поднял глаза к небу.

– Так это ж тебе не гроза, – напряженно усмехнулась дева. – Это пушки.

– Пушки?!

Снова донесся гром.

– А вот и пищали бьют. Залпом!

– Видать, напали враги.

– Пойдем-ка, милый, глянем. По-тихому берегом подберемся. Может, чем своим и поможем.

Выйдя на оконечность мыса, беглецы забрались в росшие на невысоком пригорке, почти у самой воды, сосны и, выглянув из-за стволов, разом хлопнули глазами: весь остров, где располагался острог, затянул густой пороховой дым, так, что не видно было ни зги, а вот на противоположном берегу, совсем недалеко от мыса, толпились какие-то люди… драконы, менквы…

– Воины! – сузив глаза, прошептал Маюни. – Опять колдуны напали, да.

– Ничего, отобьются… – Устинья пригладила растрепавшиеся волосы и задумчиво покусала губы. – А ветра-то нет, нашим и не прицелиться, не зная, в кого послать ядра.

– Что, милая?

– Да нет, я так, про себя просто…

Дева закрыла глаза, увидев златорогого оленя и важенку… улыбнулась обоим, как старым своим друзьям. Поднявшийся вдруг ветер быстро развеял дым. Стали хорошо видны мощные башни острога, недавно слаженная церковь Святой Троицы… и огромная туша, почти взгромоздившаяся на одну из стен.

– Длинношей, – тихо промолвил остяк. – Видать, колдуны пригнали, да.

Едва только рассеялся дым, как в остроге снова грянули пушки, за ними разом ухнули пищали. Тотчас же залп повторился, за ним – чуть погодя – еще один, и снова…

– Палят, не переставая, – девушка улыбнулась. – Молодцы.

– Отобьются, – уверенно бросил остяк. – Ну, и я им кое в чем помогу.

Усевшись меж соснами, скрестив ноги, он взялся за бубен, ударил, закрыв глаза и раскачиваясь, запел:

– О, великий Нум-торум… уммм, уммм…

Молитвы ли его помогли, иль казаки сами отбились, а только уже совсем скоро беглецы стали свидетелями поспешного отступления врагов. С мыса хорошо видно было, как стройными рядами уходят в леса воины в сверкающих панцирях и шлемах, как тянутся за ними запряженные в волокуши товлынги, как разбегаются кто куда менквы и мелкие зубастые ящеры.

Мелкие-то они мелкие, а с добрую коровенку будут! И зубищи – куда острей, чему у волка.

– Они сейчас по всему берегу разбредутся, – задумался юный шаман. – Как бы до мыса не добрались.

Ус-нэ озабоченно наморщила нос:

– Надо лодку искать. Или плот вязать… Давай-ка поспешим, милый.

Стоя на смотровой башне, Иван Егоров внимательно всматривался в чужое, невиданное в здешних местах, судно. Три мачты, в два яруса паруса – всякие, и прямые, и треугольные – косые.

– Вот это диво! – удивлялся Семка Короед, ему нынче выпала вахта. – Вот это струг, ага!

– Это океанский корабль, Сема, – снизошел до парня атаман. – Видал я такие и в Гданьске, и под Ревелем, и под Нарвой, где наша крепость Иван-город, дай бог, и посейчас стоит.

– Так и знал, что это немцы поганые, господине!

Иван поморщился, не очень-то ему нравилось, когда все хорошее – но иностранное – хаяли, а свое – даже плохое – превозносили, только потому, что – свое.

– У нас тоже такие корабли имелись, волею государя Иоанна Васильевича, датский немец Карстен Роде титул адмирала и каперский патент получил, – скромно напомнил Михейко.

Короедов аж глазами хлопнул – никогда еще не слыхивал таких вот мудреных слов, и, главное – от кого? От бугая тупого!

– Чего-чего немец тот получил?

– Дал ему государь право всех наших врагов топить, – пояснил Егоров. – Свеев, поляков – кого только на море встретит.

– Хорош струг, хоть и немецкий, – Семка присвистнул, не отрывая восхищенного взгляда от судна. – А парусищи-то, паруса! Господине атаман, зачем столько?

– Судно сие и против ветра может идти, – снова встрял Михейко. – Не прямо – зигзагами, называется – галсами.

– Портов пушечных… раз-два… четыре… – вслух считал атаман. – Дюжина с одного борта. Значит – столько же и с другого. Да еще по две на носу да корме, всего получается два десятка и восемь. Сила! Стругу столько не взять.

Ослоп ухмыльнулся:

– Зато и в реку чуду такому зайти затруднительно, да и волоком его не перетащишь.

– Я ж и говорю, не для рек это вовсе. Океанское судно! Знать бы еще, чье.

Атаман задумчиво почесал свой знаменитый шрам на правом виске и посетовал:

– Эх, жаль, труба зрительная куда-то делась. Весь острог перерыли – все зря. Сейчас бы запросто разглядели, чей там флаг.

– А флаг и я не худо вижу, – встрепенулся вдруг Короед. – Я ж пушкарь, и глаз у меня вострее, к расстоянью привычен.

Атаман с Михейкой переглянулись:

– И что там за флаг? Что ты видишь?

– Вижу красное с желтым, полосами, – прищурился Семка. – И в середине – крепость.

– Кастилия и Леон, – бугаинушко скривил губы. – Гишпанский флаг, короля Филиппа, он же – и император земель немецких.

– Врут, – хмыкнув, заявил атаман. – Нечего гишпанцам в этих местах делать – у них своих америк хватает.

– Не гишпанцы, так кто?

– Думаю, свеи… или немцы аглицкие, или голландцы, датчане.

Короедов вдруг дернулся и разочарованно закричал:

– Гляньте-ка, разворачиваются… Точно, против ветра могут идти! Ой, уходят, что ль? Почто так?

– Точно, уходят, – Михейко хмыкнул в кулак.

Егоров недобро нахмурил брови:

– Видать, побезобразить решили. А их капитан не дурак – видит, крепость могучая, зачем ему к нам идти? Себя называть, осторожничать… Не-ет, нахрапом решили. Может, прознали про золото, а, скорей, так, на удачу плывут. То нам прямой убыток! По следу надо идти и кораблик этот к ногтю прижать!

– Струги на воду? – азартно потер ладони бугай. – Вот это дело! Разомнемся, ага.

– То-то ты с чудищами не разомнулся, – хохотнул атаман.

– А, может, атамане, из пушки пальнуть?

– А вот это можно! Пускай думают-гадают – то ли салют это, то ли приказ в дрейф лечь и себя назвать. Семка, давай-ка живо!

– Слушаюсь, господин атаман.

Подозвав помощников, молодой казак живенько бросился к пушке, увесистому бронзовому «единорогу» калибром, если на немецкий манер – фунтов тридцать шесть. То еще жерло!

Помощнички живо запихали в дуло картуз с порохом, забили пробойником пыж, закатили тяжеленное ядро – хорошее, чугунное, из недавно привезенных запасов. Тем временем Семка Короед с видом опытного канонира насыпал затравочный порох, запалил вставленный в пальник фитиль, да, пушку перекрестив, обернулся:

– Готово, господин атаман! Но… думаю, что не попадем – далеко слишком.

– И не надобно попадать.

Егоров махнул рукой:

– Пли!

– Ну, с Богом!

Тяжелое орудие дернулось, с грохотом выплюнув ядро, упавшее в полсотне саженей от непонятного судна, никак на сию провокацию не прореагировавшего. Лишь подняли лишние паруса, да, прибавив ход, скрылись за дальним мысом.

– Убегли, ха!!! – радостно ударил себя в грудь Семка. – Ага!

– Ничего хорошего, – Иван с досадою качнул головой. – Теперь ищи их. А найти надо! Обязательно надо найти. Хотя… одиночный корабль… да еще вернется ли к себе? Колдуны, драконы, болезни. Да и северные моря суда такие не жалуют, не струг, на берег не вытащишь – напорется на льдину и хана. И все же…

– Там еще кто-то плывет, господине, – подскочив, доложил Короедов. – Прикажете пальнуть?

– Тебе бы все палить, парень. Да где плывет-то? Кто?

– А вона, едва заметно, от мыска. Кажись, плот. Веслишками машут, ага… И парус из какой-то шкурины сотворили.

Атаман присмотрелся:

– Плот? В море? Вот ведь чудо-то. Пожалуй, даже чудеснее, чем этот корабль.

– Самоубивцы! – с подхалимской улыбкою поддакнул Семка.

– Вот и нет, – Михейко Ослоп взмахнул могучей дланью – то ли комара отгонял, то ли жестом перебивал не в меру разговорившегося Короеда. – Не самоубивцы, а те, кому очень сильно в острог попасть надо.

– Интере-есно, и кто бы это мог быть?

Неожиданно вернувшихся Маюни и Устинью встретили в остроге радостно, как родных – так ведь они и были родными! Прежде, чем начинать разговор – напоили, накормили, в баньке попарили. Даже остяк – и тот в баню пошел, хотя, как и все лесные люди, не очень-то дело сие жаловал. Однако супружница настояла, деваться некуда. И, главное, так все повернула, как будто это он сам, Маюни, в баню ее зазвал, а она и пошла – «куда ты, муж мой, туда и я».

А вот в баньке-то Устинья разухабилась, наподдавала на раскаленные каменья пару, такой жар устроила – шаман великий на коленках в предбанник выполз, зажав ладонями уши. Верно, чтоб в трубочку не скрутились.

Видя такое дело, Ус-нэ, как умная жена, дверь со всей поспешностью распахнула, жар выгнала – хоть и одни в баньке были, а все же мужа родного позорить никак нельзя! Заластилась, попросила:

– Спинку-то мне намой.

Зачерпнул парень корцом водицы из кадки, обернулся – а женушка любимая уже, как надо, встала: руки в лавку уперев, подставила спинку – такую аппетитную, влажную… Тяжело задышав, Маюни подскочил ближе, окатил супругу водой, да, гладя спинку и плечи, уперся в мягкие ягодицы… а дальше уж и не мог больше терпеть, со стоном обхватил Устинью за талию…

Дева тоже подалась навстречу, выгнулась – того ведь и ждала, хитруша! Да так вот, упираясь в лавку, и выгибалась, постанывала, уносясь душой куда-то далеко-далеко… славо богу, хоть не в тот дивный и холодный мир, откуда являлись белый златорогий олень и важенка.

Остяк словно обезумел, мял супругу, оглаживал, прижимаясь всем телом, вот, просунув руку, нащупал твердый сосок, потрогал, чуть сжал… затем скользнул ладонью к пупку… к лону…

И вот уже оба в изнеможении упали на мокрую лавку, захохотали, Ус-нэ, играя, плеснула на мужа холодной водою.

– Ах, милая, – обняв юную женщину, Маюни крепко поцеловал ее в губы, глядя в синие, как весеннее небо, глаза. – Какая ты у меня… Какое счастье дали мне боги! Спасибо, что позволили… кое-что отняв… Но ведь ты теперь умеешь… Знаешь, я почему-то раньше баню не любил. Совсем дурной был, да-а.

– Э-эй… – Устинья шутливо щелкнула молодого муженька по носу. – Ты куда руку-то суешь, охальник? Но-но! Разве я сказала, чтоб вынимал?

Уже ближе к ночи атаман и созванные на малый круг самые уважаемые ватажники имели с обоими беглецами весьма основательную беседу. Егоров и не скрывал радости – вот ведь, Господь милостью своей не оставил – узнали нынче казаки про чужой корабль не абы что, а очень даже многое! В основном благодаря Устинье, лесной житель Маюни ни в судах, ни в «немцах» не разбирался совершенно и мало что мог толком сказать.

– Значит, говоришь, аглицкие немцы? – поглядев на деву, переспросил Иван. – Почему мыслишь так?

– Их гости торговые у нас в городке бывали. Я еще девчонкой совсем запомнила – они так забавно букву «тэ» выговаривают, и вообще, болтают, будто навоз в рот набравши. Смешно.

– Что еще скажешь?

– Корабль добрый, вместительный, покоев на нем много, пушек… Людей – около трех десятков.

Казаки недоверчиво переглянулись:

– Всего?

– Я добре присматривалась, считала, – обиженно поджала губы Ус-нэ.

– Правду жена моя молвит, да, – Маюни тотчас же поддержал супругу. – Я тоже приметил – так и есть. Около трех десятков. Ну, может, двое-трое еще. Они тому и рады, что мало – добычу лучше делить. Острогов строить не собираются – налететь, пограбить нахрапом – и домой.

– Про золото они от вас узнали?

– От нас. Идол остался у них. А еще они бивни товлыжьи ищут, называют – слоновья кость.

– Про драконов, про колдунов, ведают ли?

– Про колдунов – не поняли, а про драконов расспрашивали много, видать, столкнулись уже.

– Нельзя, чтоб они вернулись, – угрюмо молвил Чугреев Кондрат. – Другие прознают – сонмищем цельным явятся!

Атаман быстро кивнул:

– То так, Кондрате. Была у нас одна забота – друзей отыскать, так теперь стало две!

– И это, атамане, еще колдунов не считая! Вдруг да снова заявятся?

– Не должны бы, но… могут.

– Ладно, – Егоров поднялся на ноги, обвел всех строгим взглядом. – Струг у нас готов, ватажка поисковая – тоже. Ею и пойдем, чего тут мудрствовать. Думаю, обязательно по пути тех немцев аглицких встретим, никуда они от нас не денутся! Им тоже некуда больше идти, а как и нам – на север. Ближние-то селения разорены, да и бивни мы там уже давно подобрали. Ныне с осторожкой пойдем, вдвойне с осторожкой.

– Может, атамане, пушек поболе взять? Да калибром побольше.

– Нет, Кольша. В морском бою струг против океанского корабля и медного пула не стоит. А вот на реках, да в бухточках… вот там поглядим!

– Мы с вами пойдем, – тихо попросил Маюни. – Я и Ус-нэ. Мне доля нужна – в походе лишним не буду, а Ус-нэ просто не сможет здесь… ты же знаешь все, атамане.

– Добро, – подумав, сказал атаман и, поглядев на ропщущих казаков, повысил голос: – Словом моим атаманским беру, и вашего совета в этом деле не спрашиваю. Потому, как ведаю то, чего вы не ведаете, и что вам и вовсе не надобно знати. Все! Теперь еще о припасах…

– А я б еще о людях сказал, – неожиданно промолвил Михейко.

Иван повернул голову:

– О людях? Нет, негоже нам слишком уж сильно острог оголять.

– Да я не про казаков, атамане.

– Еще баб, что ль, с собой прихватить хочешь? – грохнул хохотом Кольша, а следом за ним и все.

– Вот балаболы! – отмахнулся Ослоп. – Им бы словно коням – только б поржать. Не про баб ныне молвлю – про гостей наших, про твоего, атамане, дружка. Добрый колдун нам бы в пути пригодился весьма.

– А-а-а, вон ты про что, – потрогав шрам, Егоров с улыбкою закивал. – Сегодня же поговорю с Енко, думаю, не откажет. Чего ему в остроге сидеть? Не та натура. Тем более и дружка его, Бог даст, найдем – Штраубе. Эх, немец, немец… и где-то нынче твоя башка забубенная?

Все затихли – вспоминали ушедших с отрядом Матвея Серьги друзей. Никто не верил, что сгинули.

«Святая Анна» шла строго на север, сообразуясь с тянувшейся по правому борту береговой линией, плоской, пустой и унылой. Низкие стелящиеся кусты, камни, изредка – впадающие в море ручьи и речушки, а позади, вглубь неизведанной земли – густой, казавшийся с корабля, непроходимым, лес. Настоящая чаща – с высокими лиственницами и кедрами, с буковыми и кленовыми рощами, с зарослями самшита, с пальмами! Глядя в подзорную трубу, капитан Бишоп глазам своим не верил. И ладно был бы пьяным, а то ведь – трезв, как стекло!

– Тысяча дьяволов в глотку… Эт-то что еще, неужели жираф?

– Жираф, сэр? – удивленно повернул голову шкипер.

Бишоп отмахнулся:

– Не, не жираф. Дракон! Не слишком большой, но быстрый, сволочь.

– Все правильно, – поднявшись на корму, философски заметил Фогерти. – Драконы обычно и стерегут золото.

– Управимся с этой сволочью, ничего, – опустив трубу, капитан погрозил берегу кулаком. – Ядер да пуль у нас, слава богу, хватит.

– Ну да, – заметил у румпеля Эндрю. – Дядюшка Дик сказал – что вполне. Я вот думаю, хорошо, что мы не ввязались в ненужную перестрелку с вражеской крепостью, сэр.

– Цитадель хоть и примитивная, но мощная, – хмыкнул Бишоп. – Только зря извели бы ядра и порох. Кстати, о крепости нам беглецы ничего не сказали. Не ваша ли в том вина, Джеймс?

– Не сказали, – согласился лекарь-палач. – Так и мы ведь не знали, что спрашивать. Золото, слоновая кость – об этом-то они поведали! И еще – о драконах.

– Ну, с драконами-то мы и без них… Все ж таки жаль, что вахта так позорно и тупо упустила пленников, плохо без проводника.

– Прямо по борту остров! – закричал сверху марсовый – юнга Джереми Смит.

Слова его тотчас же подхватили матросы, передали по цепочке капитану.

– Что за остров? А, сам пойду, посмотрю. Составите компанию, Джеймс?

Не дожидаясь ответа, сэр Джон подкинул на руке зрительную трубу и, спустившись с кормы на широкой лестнице, зашагал к бушприту. За ним последовал и Фогерти, а вот шкиперу Эндрю Уайту пришлось только завистливо вздыхать – как и на любом парусном судне, с кормы – командного и рулевого мостика! – впереди ничего не было видно, мешали паруса, потому и нужны были впередсмотрящие, марсовые – глаза капитана и шкипера.

Островок оказался так себе – каменистый, голый и маленький – скорее даже риф, а не островок.

– Лево пять градусов! – на всякий случай приказал Бишоп, глядя, как корабль послушно огибает окруженный белою пеной прибоя остров. – Боцман! Еще одного марсового на мачту. Пусть смотрят во все глаза! Вот чувствую, Джеймс, где-то здесь уже должно быть селение дикарей, а там – и золото.

– Нехудо бы и бивни найти, – лекарь покачал головой. – Для начала.

– Да, и слоновая кость тоже не помешает, – согласился сэр Джон. – И рабы.

– Рабы?

– Ну, сколько-нибудь дикарей наловим, а? – капитан раскатисто расхохотался и высморкался. – А лучше, конечно, дикарок! Цепи у нас в трюме есть.

– Да, дикарок бы неплохо, сэр, – согласно кивнул Фогерти. – А еще…

– Справа по борту – хижина, сэр! – заметив внизу капитана, свесился с мачты юнга.

– Понимаю, что справа, – поднимая зрительную трубу, презрительно хмыкнул Бишоп. – Где же еще-то? Не в море же! Ого! Тысяча дьяволов! И впрямь хижина… Взгляните-ка, Джеймс.

Лекарь с любопытством посмотрел в окуляр.

– Ну, что скажете? – нетерпеливо поинтересовался сэр Джон.

– Довольно большая хижина, сэр, – Фогерти покусал губу. – Даже очень большая. Думаю, это дом для целой дикарской семьи. Человек десять, а то и двадцать поместятся запросто. Рядом какие-то туши… дрова… Господи! Нет, не дрова, а… Посмотрите-ка сами, сэр!

– Точно не дрова, – приглядевшись, промолвил про себя Бишоп. – Тысяча дьяволов! Да это же… О, святой Павел, не верю глазам своим! Слоновая кость, Джеймс! Бивни! Просто свалены кучей, приходи и бери. Шкипер, лево на борт! Встаем на рейде, высаживаем команду. Эх, хорошо, что мы все же отыскали украденную шлюпку. Не то пришлось бы обходиться яликом, сновать туда-сюда, словно старая портовая шлюха!

Под свист боцманской дудки полезли на мачты матросы, шкипер потянул румпель. Сделав поворот по широкой дуге, «Святая Анна» бросила якорь в полусотне ярдов от берега.

Команда свободных от вахты матросов выстроилась на палубе, алчно сверкая глазами. Молодцы – один к одному, морские бродяги, головорезы-гуляки, жадные до злата и баб. Абордажные сабли, палаши, алебарды. У каждого второго – тяжелый фитильный мушкет.

– Сам поведу! – капитан поправил висевший на перевязи палаш. – Разгоню кровушку. Эндрю – остаешься за старшего.

– Слушаюсь, сэр!

– Ага, – капитан снова глянул в подзорную трубу. – Вот и дикари появились. Страшные все, приземистые, мохнатые. Канонир!

– Да, сэр?

– А ну-ка, дай по ним залп всем бортом!

– Слушаюсь, сэр!

Получив команду, толстяк Ричард Флемингс – Дядюшка Дик – с неожиданным для его объемистой фигуры проворством бросился вниз, на батарейную палубу, откуда тотчас же донеслись перемежаемые ругательствами приказы.

– Готовиться к бою! Заря-жай!.. Орудия готовы к выстрелу, сэр!

– И видите цель?

– Хорошо б повернуть корабль чуть левее.

– Шкипер! Боцман! Поднять якорь. Три градуса лево, тысяча чертей!

Хумм и Ир-рагх сегодня вернулись из лесу первыми, и пришли не с пустыми руками – собрали много вкусных плодов и ягод. То-то будет теперь пир. Хотя, конечно, что там говорить, ягоды и плоды – это не мясо, не вкусный – прямо из расколотого черепа – мозг. Но для мяса нужны охотники, а их нынче нет. Вообще никого из мужчин нет, остались только женщины и подростки, да еще совсем малые дети. Хумм и Ир-рагх хотя, конечно, еще и не совсем взрослые, но и не малыши – еще одно лето, и готовы зрелые мужи, добытчики. Нынче им повезло, остались, не услышали «зов». Просто ушли далеко по берегу, проверить рыбные места, вот и не услыхали. Видели, как верхом на небольшом, с кожистыми крыльями, драконе пролетал в небе «зовущий» или, как еще его называли – «мертвая голова». Род старого Ырча издавна кочевал берегом, в густые леса не совался. Там, конечно, куда как теплей и сытнее, но там и огромные зубастые драконы, и водяные змеи, и кого только нет! И самое главное – оттуда прилетали «зовущие», забирали цветущих мужчин… которых больше никто и никогда не видел. Это было почетно… и страшно, ведь все – даже самые могучие мужчины – боятся неведомого. Вот и «зовущих» боялись все… Но старики – когда еще были живы – как-то рассказывали, что, кроме сильных и ужасных «зовущих», в теплых лесах еще живут и простые людишки – слабосильные, хрупкие, сладкомясые, на которых вполне можно охотиться и есть. Кабы можно было до них добраться, что мало кому удавалось, почти никому. Старый Ырча как раз и был один из таких, вспоминал иногда, рассказывал, помогая себя жестами, как когда-то давно наткнулся с охотниками на нескольких сладкомясых. Как, убив мужчин, тут же высосали мозг, а потом… потом принялись оплодотворять дев. Ух, как те визжали! Как изворачивались! Одна так тут же и умерла, истекая кровью, – ее сразу же и съели, покуда теплая, разбили череп – достать мозг. Остальных держали долго – три дня. Развлекались – старый Ырча показывал это со смаком – вихлял бедрами, урчал. Пока рассказывал, не выдержал, забрался на кого-то из молодых дев, да так толком ничего там и не смог, хоть все и подсказывали, смеялись. Весело было, да! И сам старый Ырча забавный был, жаль, что в голодную зиму пришлось его съесть. Многих в ту зиму съели: младенцев, малых детей, стариков. Всех ненужных, слабых. Зато семья выжила, да по весне ушла на новое место охоты, где пришлось отбиваться от хмурых мургов, так звалась жившая там семья. Но в роду старого Ырча осталось еще много воинов, а у мургов – нет. Вот и победили мургов, из мужчин кого-то съели, кто-то убежал, женщины же все обрели новую семью. Женщин уж в самом крайнем случае есть надо, ибо они каждый год могут рожать по охотнику… или по женщине, которая тоже скоро будет рожать, такое уж их, женщин, дело – чтоб не прервался род.

Ешьте! – «хрум, хрум» – словом и жестом показал Ир-рагх, войдя в жилище и высыпав из шкуры плоды. Внутри хижины – накрытый ворсистой шкурой товлынга остов на товлыжьих же бивнях – было всегда тепло и темно, да и запах стоял такой, что, выбираясь наружу, у многих с непривычки начинало кружить голову.

Женщины и дети, один за другим, несмело брали принесенные плоды и тут же с жадностью пожирали, лакомились. Жаль, что плодов было так мало. Эх, если бы мяса или хотя бы рыбы. Надо бы завтра пойти по старым местам, лишь бы не встретить «зовущих», ибо тогда род Ырча обречен. Не осталось больше мужчин, вот только они – Ир-рагх и Хумм. А они уже не дети, оплодотворять способны. Правда, в своей семье оплодотворять нельзя – если уж только очень сильно хочется – от того рождаются уроды. Но в роду старого Ырча прекрасно знали, где брать дев – в соседнем семействе длиннорукого Кор-рага, что кочевало невдалеке, в трех сутках пути отсюда. Если, правда, и их настиг «зов», тогда дело совсем плохо, тогда придется оплодотворять сестер – чтоб хоть как-то выжить роду. Надо будет стараться, оплодотворить каждую женщину, каждую деву… что, вообще-то, приятно, Ир-рагху нравилось очень, он как-то ночью забрался на одну из сестер, совсем еще молодую. Той тоже понравилось, дева вела себя тихо, хоть тяжело и дышала, но взрослых не позвала и ничего никому не сказала. Правда, еще не родила, но уже ходила с брюхом. Родит! Будет хороший ребенок – оставят на счастье роду, плохой – пойдет в голодные времена на еду, сохранив родную семью своим мясом и кровью. Все правильно, человек сам по себе – никто. Он лишь часть семьи, рода. Так было всегда, и так будет. В этом – высшая мудрость.

Где-то – не так уж и далеко – громыхнул гром, и Ир-рагх поспешно выбрался наружу – посмотреть, в какой стороне гроза. Следом вылез и угрюмый, всегда молчаливый Хумм, приложил к надбровным дугам ладонь, глянул на небо и, не обнаружив тучи, удивленно заворчал. Все так – если есть гром, обязательно должна быть и грозовая туча с молнией, которая может запросто сжечь могучий и раскидистый дуб, не говоря уже о хижине.

Вот снова громыхнуло. Что-то со свистом пронеслось в воздухе – не молния, нет – да с непостижимой силой ударило в жилище, тотчас же его разрушив и разметав. И вот снова гром… И туча земли взметнулась вдруг из-под самых ног Ир-рагха, а свет перед глазами померк…

– Ну, вот, – приказав добить раненых дикарей, старина Бишоп довольно поставил ногу на кучу бивней. – Вот и слоновая кость, парни! Давайте, тащите все в шлюпку, не стойте.

– А с этим дикарем что делать, сэр? – поинтересовался Фогерти. – Могучий какой. Мы прихватили цепи.

– Прихватили, так забирайте урода с собой, – капитан брезгливо зажал пальцами нос – от убитых дикарей пахло вовсе не амброзией с нектаром.

Кого-то настигли ядра, кого-то мушкетная пуля, а нескольких мелких дикаренышей взяли в сабли матросы, никаких угрызений совести по данному поводу не испытывавшие – разве ж это люди? Какие-то шерстистые твари!

– Да-а, редкостный уродец, – скосив глаза, покачал головой сэр Джон. – Правда, мускулистый, не чета нашим бездельникам. Из него выйдет добрый слуга. Жаль, старина Флемингс оказался слишком уж метким.

– Просто ветра почти нет, – прокомментировал лекарь-палач. – Да и расстояние невелико, и мишень видна отлично. Вот ядра и легли одно к одному. Почти всех сразу накрыло.

– Все равно – наш канонир свое дело знает!

– Кто бы сомневался, сэр?!

Довольные матросы в три приема переправили на «Святую Анну» первые трофеи – три дюжины бивней, из которых обломанных – только два.

– Отличный товар! – радовался любопытный шкипер. – Слоновая кость что надо.

По давней традиции капитан – он же владелец судна – получал половину добычи. Из того, что осталось, половину делили на четверых офицеров, остальное доставалась матросам. Зная принципы дележки, Эндрю Уайт азартно подсчитывал свою долю.

Матросы же, любопытствуя, обступили пленника, для которого решено было соорудить надежную клетку.

– Да это ж не человек! – крестился Заполошный Лес. – Это ж обезьяна, не видно, что ли?

– Не-ет, Лесли, человек. Только дикий.

– Да ты на морду-то его посмотри, дружище Фил!

– У иных в Плимуте такие морды, что этот-то еще красавец!

– Ишь, ворчит что-то. Ярится!

– Говорю вам – обезьяна, не человек.

– А руки-то, руки! Вот это ручищи. Как две моих ноги! Не тонковаты ли цепи, парни? А ну, как разорвет да кинется?

– Пусть только попробует, мы его успокоим быстро.

– Ой, парни… Я б все-таки еще и ноги ему сковал.

Так и сделали – сковали страхолюдному дикарю ноги, да швырнули пока в трюм, бросив туда кусок солонины – чтоб бедолага не помер с голоду.

– Вахта – готовсь! С якоря сниматься! – чуть отдохнув и выпив кружку захваченной из Архангельска водки, приказал капитан. – Впередсмотрящий, марсовые – глядеть в оба! Свободным от вахты – тоже посматривать.

– Снова будем искать хижину, сэр? – почтительно осведомился боцман.

– Хижину? – Бишоп язвительно обернулся. – Только не такую убогую, как ту, что мы только что разнесли в прах! Не-ет, у тех, кто мог сделать золотого божка, жилища должны быть куда как изящней. Вполне может статься, что и крепости есть, конечно, не такие большие и неприступные, как та, московитская.

– Почему вы думаете, что то были московиты, сэр? – негромко осведомился лекарь.

Капитан хмыкнул:

– А вы не заметили церковь ортодоксов, Джеймс? Ах, да, вы же в подзорную трубу не смотрели, готовили десант. Слава богу, острые клинки наших славных парней пригодятся в другом месте. Итак, ищем!

– Ищем город, сэр? – снова переспросил боцман.

– Не обязательно. Это может быть и просто прибрежное поселение, как в Бенине или Конго. Да-да, тамошние мастера тоже льют золотых божков, навроде того, что случайно оказался у нас. Высматривайте любую мелочь, любую примету – пасущиеся стада, накатанную повозками дорогу, стога, дым.

– Ясно, сэр! – покивал боцман. – Пойду, скажу ребятам.

– Давай, Джек.

Моряки «Святой Анны» высмотрели-таки то, что им так было нужно! Уже ближе к вечеру, и снова отличился юный Джереми Смит, на это раз даже и не в свою вахту. Просто сидел на бушприте, свесив босые ноги, да отвлекал пустопорожними разговорами собравшихся невдалеке с удочками моряков. Дул боковой ветер, слабый, но вполне достаточный для неторопливого хода и не требующий особой занятости матросов – управляться с парусами вполне хватало и вахтенных.

– Вот вернемся домой, получу я свою долю добычи, – прищурив глаза, мечтал вслух пригревшийся на солнышке юнга. – Первым делом съем в каком-нибудь трактире чего-нибудь вкусненького – куплю говядины по полпенни за фунт, да на четыре пенса гуся, жирного, вкусного, с небольшими такими яблоками…

– А ты не лопнешь, парень? – хохотали удильщики. – Целого гуся сожрать, да еще фунт говядины!

– Съем! – похлопав себя по животу, Джереми улыбнулся так широко, что, пожалуй, и впрямь проглотил бы сейчас и гуся, причем целиком и вместе с яблоками. – А потом поменяю все, причитающиеся мне, золото и кость на монеты по пять шиллингов. А это – большая серебряная крона или маленькая, золотая… вот золотые я и хочу – в случае чего их куда легче прятать.

– Эй, на что копить собрался, юнга?

– Да мало ли, – с видом владетельного лендлорда отмахнулся подросток. – Может, дом себе куплю в Плимуте. Или нет – открою трактир! Назову его… ммм… назову – «Волшебное солнце», во как! Или просто – «Полосатый дракон». Нет, еще лучше – «У дракона», меньше слов – легче запомнить. Найму художников, намалюют мне вывеску – пьяный дракон с кружкой доброго эля!

– Вот чешет – язык без костей! Где ты видел пьяных драконов, парень?

– Да где-нибудь-то они водятся, вот, может быть, прямо здесь, на этом берегу машут хвостами. Скоплю деньжат – буду откладывать золотыми кронами по пять шиллингов…

– Еще по пять шиллингов монета есть – пол-ангела называется. При старом короле Генри чеканилась – ее тоже копи, говорят, добрая.

– Пьяные драконы, говоришь, хвостами машут? Ну, юнга…

– И машут? А что? – распахнув глаза, мальчишка глянул на берег и хлопнул в ладоши. – Да вон же один – плывет!

– Прямо так и плывет? С кружкой?

– Еще и хвостом помахивает, как та корова!

– Помахивает, и мычит! Эй, что ты там углядел, Джереми, неужели и правда дракона?

– Да смотрите же сами! – юнга обернулся и показал рукой. – Вон, где река или ручей… видите… плывет.

– Точно!!! Ай да глаз! Только это не дракон, а обыкновенная лодка, к тому же, насколько я вижу, пустая. Небось отвязалась.

– Отвязалась?! – прищурился юный Смит. – А помните, что нам капитан наказал?

Джереми лично доложил капитану и, получив в награду серебряный пенни, проворно спрятал его за щеку. Начало «Пьяному дракону» было положено!

– Боцман! – выпроводив юнгу, заорал Бишоп. – Живо готовьте людей, глянем, что там за челн?

Капитан не побрезговал, забрался в шлюпку и сам, да еще прихватил с собой Фогерти, как человека опытного и много чего повидавшего. Как поплыли, ухватился рукой за покачивавшийся на волнах челнок, обернулся к матросам:

– Ну? Что скажете, парни?

– Ничего особенного, сэр, – гребцы переглянулись. – Лодка как лодка.

– И вы оба – болваны как болваны, ничего особенного, – пошутил Бишоп. – Имеете иное мнение, Джеймс?

– Насчет болванов – нет, а вот по поводу лодки… – Фогерти внимательно осмотрел челн, даже пощупал обивку – натянутую поверх деревянной рамы шкуру какого-то морского зверя.

– Добрая работа, – покивал головой палач. – Сам остов отделан очень тщательно, да и шкура выдела выше всяких позвал. Один человек, житель убогой хижины, такое не сотворит, нет. Тут все отдельно делали, мастера – кожевенник, плотник. Да вы еще взгляните на рисунки, и вот…

– Вы короче говорить можете, Джеймс? – безапелляционно перебил капитан.

– Короче? Думаю, это то, что мы искали, сэр!