– Когда я узнал, что Филипп с Полиной двадцать шестого будут в Москве, я сразу понял зачем – чтобы официально оформить дарение полотна голландца Соланж, – продолжил Арман. – Филипп, когда проигрался, проболтался мне, что картину уже вывез в Россию и отдал на хранение, как он выразился, надежному человеку. С Полиной он был в стадии развода, я решил, что ей он вряд ли доверился бы. А кому тогда? Только любовнице. Я уже почти неделю мотался по вашим городам, пристраивая лучшие экземпляры марок, но это была мелочь, которая не спасла бы поместье. Первого сентября оно должно будет уйти с торгов за кредиты и ссуды, которые матушка набрала в разных банках. Все договоренности об отсрочках уже аннулированы, осталось либо за три дня найти двадцать пять тысяч евро, либо распрощаться с наследием предков. Я набрал номер Лилии, та легко согласилась встретиться. Через полчаса я уже был в лобби-баре. Я ее даже не узнал сначала! После блестящих, как елочная мишура, нарядов она облачилась в серое платье горничной, нацепила рыжий парик и была совершенно без макияжа. Я подумал тогда, что вот это, наверное, ее истинное обличье – работница отеля. Это объяснило бы тот факт, что любовники всегда встречались здесь. Очень удобно, не правда ли?

– Вы сразу спросили о картине? – не ответил Саша.

– Сразу. Долго сидеть на виду у всех, беседуя с горничной, я не хотел. На нас и так с любопытством поглядывал бармен. Но Лилию, кстати, это совершенно не смущало! Я напрямую спросил, где картина, которую передал ей Филипп. И она, как мне тогда показалось, искренне заявила, что не понимает, о чем я спрашиваю. На ее вопрос, ценная ли вещь, я не ответил. Разочарованный бесполезностью встречи, я просто встал и ушел. Почему поверил? Потому что вдруг подумал, что Филипп, слава богу, не настолько сошел с ума, чтобы доверить такое сокровище какой-то бабе, по сути – проститутке. Я вновь вернулся к мысли, что Филипп уже отдал картину Соланж. Пусть и на хранение, ничего не объясняя. Я тотчас заказал билет в родной город Полины, чтобы успеть поговорить с Солой до того, как в Россию прилетит ее отец. Поймите, месье Казаринов, я был в отчаянии, даже в панике, меня постоянно торопила мать, а ее, в свою очередь, дергали кредиторы.

– А нельзя было откровенно поговорить с братом? Неужели он бы не согласился помочь?

– У него таких денег не было! Только продажа этого полотна могла спасти положение. Он все наследство отца уже спустил на эту русскую шлюху!

– Не нужно резких выражений, месье Лафар, – остановил его Казаринов.

– Простите. Филипп сел играть, заложив коллекцию Бонье. Но без шедевра голландца! Он не мог не знать ее истинной ценности. И у него хватило ума, к моему сожалению, не ставить полотно на кон. Я рассчитывал, что он проиграет и его. С шулером была договоренность, что тот получает все, но отдает мне Ван дер Верффа. «Суд Париса», вы понимаете, что это за картина?! Она считается пропавшей без вести с сорок пятого года. Пропала во время бомбежки американцами Дрезденской галереи. И вдруг дядюшка Бонье находит ее на чердаке родительского поместья в ящике с тряпьем! Не понадобись ему ветошь вытирать руки от краски, так бы и валялся мировой шедевр там по сей день. Дядя тогда готовился к поступлению в Высшую национальную школу изящных искусств в Париже, он, конечно, знал о том, как много ценных полотен пропало при бомбежке Дрездена. Но как потом рассказывал, даже он не сразу понял, что нашел сокровище. Еще был жив его отец, он и признался, как ему досталась эта картина.

– И как же?

– В сорок шестом дед с беременной женой ехали на поезде из Германии во Францию. Попутчиков было двое, женщина сошла с поезда где-то в пути. А пожилому мужчине ночью стало плохо с сердцем. Пока жена ходила за проводником, дед открыл его саквояж, чтобы найти лекарства. Вытряхнул содержимое на свою постель, но ничего не нашел. Проводник сообщила, что скоро будет станция. На остановке вызвали карету «скорой помощи» или доктора, неважно. В суете дед покидал вещи обратно в саквояж, а картина, свернутая в трубочку, осталась в складках скомканного одеяла. Мужчину даже не успели донести до машины, он скончался. Картину дед обнаружил, лишь когда поезд тронулся.

– Странно, как можно было не заметить рулон?

– Вы, месье Казаринов, наверное, думаете, что полотно внушительных размеров? Нет. Нидерландских художников семнадцатого века называли малыми голландцами. Не за рост, конечно, – Арман усмехнулся. – Их полотна очень небольших размеров, «Суд Париса», например, пятьдесят шесть на сорок девять с половиной сантиметров. Вот такое примерно, – Арман начертил в воздухе прямоугольник. – Свернутое в трубочку, оно занимает очень мало места.

– Спасибо за разъяснение, – вполне серьезно поблагодарил Казаринов, который совсем недавно прочел историю пропавшей при бомбежке Дрездена картины в интернете. И, конечно, он был в курсе, кто такие малые голландцы. Но поверить в то, что рулон длиной полметра можно было не заметить, не мог. А вот допустить, что дед Армана мог недооценить картину в силу своего невежества, вполне. Тем более, если у него не было возможности проконсультироваться со специалистом. Поэтому и забросил ее по приезде домой на чердак.

Арман все же дал Казаринову номер телефона «Лилии», он был тем же, что Трушин получил от поваренка. Как он уже понял, помочь составить ее фоторобот Арман не сможет – та и ему являлась в разных обличьях, с ярким макияжем и без. Да видел ли сам Филипп настоящее лицо любовницы? Одурманенный страстью, в полумраке при закрытых наглухо портьерах? Возможно, увидел бы, испугался – Арман утверждает, что женщина некрасива.

Горничные, включая старшую, тоже описали ее внешность как ничем не примечательную: волосы рыжие, взятые в пучок (парик, как выяснилось), челка закрывает половину лба, брови и ресницы темные. Широкие скулы, узкие губы с темным «пушком» над верхней губой. Коллективно собранный фоторобот получился похож на ничем не привлекательную среднестатистическую женщину без особых примет…

– Вы уверены, что брата убила она, месье Казаринов? Но зачем? Чтобы завладеть картиной? Но она должна понимать, что продать ее не сможет! Как только она начнет нащупывать почву, вы ее арестуете, так?

– Вы говорили, Филипп делал ей дорогие подарки. Как часто? – не ответил Казаринов.

– При каждой встрече. Уже года четыре, не меньше, он летает в Россию раз в два-три месяца точно. Виноградники нашего отца он продал в двадцатом году. Наверняка из-за нее. Сейчас у него от этих денег не осталось ни одного евро, сам признался. Тридцать тысяч! На какую-то тетку! – чуть не со слезами воскликнул Арман. – А почему вы вдруг о подарках?

– Любовница вашего брата на сегодняшний день может оказаться весьма состоятельной дамой.

– Как у вас говорят – из грязи в князи?

– Что-то в этом роде… Одну минуту… – Казаринов достал из кармана зазвонивший телефон. – Слушаю внимательно. Удаленная родинка? Над ключицей… Все? И на том спасибо… Какая вещь? Серьги с сапфирами, антиквариат. Сказала, что стекляшки. Понятно, спасибо. Сейчас Захаров скинет тебе список контактов с одного телефона. Проверь, нет ли в нем номеров ювелиров, ломбардов, ну ты знаешь, где могут всплыть эти серьги. И браслет за триста тысяч, который куплен в день убийства. Давай, на связи… Месье Лафар, вы все слышали? Родинку на шее у любовницы брата не замечали? Точнее, след от нее – светло-коричневое овальное пятно.

– Я не приглядывался. Возможно, под шарфиком?

– И еще. Вы видели что-нибудь из подарков вашего брата, которые он покупал для любовницы?

– Вы только что упомянули сапфировые серьги. Думаю, они из комплекта, который Филипп приобрел у одной русской старушки, которую посоветовал я.

– За комиссионные? – не удержался Казаринов.

– Что в этом дурного? В комплекте еще были колье и перстень. Филипп прилетал за ними в Санкт-Петербург. Стоимость всего гарнитура – полтора миллиона рублей. Да, с моими комиссионными в десять процентов, – ничуть не смущаясь, произнес Лафар. – У меня есть фото, я скидывал Филиппу. Показать?

– Спасибо, перешлите на мой номер. Ох, какая красота! – искренне восхитился Казаринов. Он тут же отправил фотографии Трушину. – Благодарю за помощь, месье Лафар.

– Поймайте ее. Мама очень тяжело переживает, хотя вам могло показаться, что она отнеслась к смерти сына… слишком спокойно. Это не так, поверьте.

Казаринов кивнул.

«Что же, вполне даже допускаю, что пожилая дама великолепно владеет собой. Но тогда почему она совершенно не скрывает своей ненависти к невестке? Я бы даже сказал – демонстрирует ее. Есть причина?» – подумал Александр, покидая номер Армана Лафара.

Уже переступив порог, он вдруг притормозил. Он ясно представил женщину, у которой была довольно крупная овальная родинка на шее, как раз над ключицей.

«Да нет, быть не может! Таких родинок – миллион! Профдеформация, подозреваю всех!» – отогнал он от себя неожиданное видение.

* * *

Пока летели, Елена Родионовна никак не могла успокоить свои скачущие со одной темы на другую мысли. Чаще всего вставал вопрос – что делать с дочерью? Конечно, при ней Юля будет вести себя адекватно, в этом можно не сомневаться. Но неужели она, мать, не поймет, что та сдерживается? Придется, наверное, провоцировать всплеск эмоций, чтобы понять, насколько все серьезно.

Жестко? Да. Но иного пути на сей момент Елена Родионовна не видела. Дети любят Юльку, спору нет. Матвей переживает заметно, но парень растерян. А вот Вероника реагирует странно – со одной стороны, вроде бы тоже напугана, но с другой – словно уцепилась за мнение матери Алика. Потому что та – медик? Или у Ники такая защитная реакция: нечего воду мутить, мать не с ума сошла, а просто распоясалась.

«Именно так всегда говорил о Юльке мой отец, единственный, кто хоть как-то пытался проявить строгость. Но мы все дружно на него шипели, и Борский в первую очередь. Ну, он-то понятно, зарабатывал у дочери дешевый авторитет. Я – просто не хотела конфликтов, да и уставала на работе от чужих детей. А вот мама – единственная, кто действительно слепо обожал внучку. И при этом ей как-то удалось наладить ей режим дня. Юлька, как ни странно, подчинялась… Но своих детей к распорядку не приучила – Мотя с Никой спят до полудня, есть садятся, когда уже в животе урчит, неохотно отрываясь от гаджетов – при мне они смотрят только в тарелки, а не в телефоны. Не удивлюсь, если дома процесс поглощения пищи и информации происходит одновременно. Интересно, что усваивается и то и другое неплохо: они умудряются отлично учиться, да и желудки у них здоровые, тьфу-тьфу… Странное поколение…», – подумала Елена Родионовна и оглянулась – внуки сидели от нее недалеко: через ряд, но справа. Вероника что-то эмоционально рассказывала брату, но тот сидел с недовольным видом.

Елена Родионовна еще дома связалась со своим бывшим учеником Павлом Сухановым, ныне дипломированным психиатром, работающим в реабилитационном центре. На встречу с ним она возлагала большие надежды. Завтра в десять утра Павел будет ждать ее у себя. А сегодня ей нужно будет понять, насколько опасно состояние Юли для окружающих.

Она всегда быстро решала любую проблему. Но в этот раз не была уверена, что хватит сил и связей, которых с годами значительно уменьшилось. Можно было бы посоветоваться с Кирой, но той сейчас не до нее.

Сбросив груз тайн и недомолвок, она, конечно, вздохнула свободнее. И даже сумела оправдать свое молчание, да и скрытность подруги тоже – мол, время пришло, вот и наступил момент откровений. Они обе уже… старые, мудрые и готовые прощать. Вон Кира как быстро разобралась с мужем – все, было – и забыли. Ей так быстро простить Борского не удалось. Вспоминалось только плохое, то, что раздражало в нем, а что-то даже бесило.

А как хорошо начиналась их семейная жизнь! С красивой свадьбы, восторга от рождения дочери и полной гармонии в постели. И еще она поначалу слепо доверяла Игорю. Оказалось, зря. Первым звоночком было упоминание о девушке, в которую муж был влюблен в студенческие годы. Проговорился нечаянно на одной из вечеринок однокашник, задав вопрос Борскому, не видится ли тот с Ольгой.

– Что за Ольга? – тут же поинтересовалась Елена, даже не подозревая, что за этим последует.

А муж вдруг словно взбесился. Наорал на нее, на бедного сокурсника, досталось и Юльке, которая прибежала на крики, вырвавшись из комнаты бабушки – вечеринка проходила в их квартире. Елена тогда увела расплакавшуюся дочь, а когда вернулась, оказалось, что почти все гости разошлись.

Больше об Ольге она у мужа не спрашивала, и не потому, что казалось неважным – боялась новой вспышки гнева. Тогда она еще дорожила их браком, а прошлое… что ж, Игорь старше на три года, конечно, допустимо, что уже встречался с девушкой. Но женился-то он на Елене!

Если бы Ольга Седова, в замужестве Арнт, не привела к ней в класс сына, она бы знать не знала, что эта красивая молодая женщина – бывшая любовь ее мужа.

Вскоре выяснилось, что и не бывшая вовсе. Тайные встречи Борского с Ольгой начались еще в ту пору, когда Елена вынашивала дочь, и продолжались до декабря девяносто четвертого года.

– Елена Родионовна, мы с мужем уже на следующей неделе уезжаем из страны. Он обо всем знает, я рассказала сама, так что шантаж Борского теперь мне не страшен. Бегите, Елена, от Игоря, у этого человека начисто отсутствует понятие о порядочности. Он переступит через любого. И простите мне мою слабость – переспав с ним один раз, я попалась на крючок: Борский сделал фотографии скрытой камерой. Год за годом я встречалась с ним по его требованию, боясь, что он отправит снимки мужу… Самая моя большая ошибка, что не открылась Генриху раньше. Тогда не было бы этого многолетнего ада. Борский безумен, и этого не исправить, – забирая документы сына и прощаясь, откровенно призналась Ольга.

Елена, до которой постепенно доходил смысл сказанного, молча слушала ее, а внутри закипала злость. Видимо, Ольга догадалась, что для нее все сказанное – новость.

– Вы не знали?! Но Игорь утверждал, что вы… и тут соврал! Простите! – растерянно произнесла она и торопливо вышла.

А Елена еще долго сидела все в той же позе, забыв, что ей пора на урок.

Она ничего не сказала Борскому, но ее отношение к нему изменилось в корне – она перестала видеть в нем… мужа. Брезгливо отказывая в сексе, она со временем ушла спать в другую комнату. Ничего не объясняя, перестала появляться с ним на людях, отказала от дома всем его коллегам, приятелям и их женам. Елена замкнула свои интересы на себе, стремительно делая карьеру. Но для всех посторонних они оставались семьей.

А потом ему врачи поставили неутешительный диагноз… Но ей он об этом ничего не сказал.

Юля кое-как окончила школу, они выдали ее замуж за Казаринова, дождались внука. Елене все труднее давалось притворство. Муж стал казаться обузой, появилось желание жить без него. Но выгнать из дома надоевшего мужика она не решалась. И она не знала, как к этому отнесется дочь – той о предательстве папаши ничего известно не было.

Елена совсем перестала обращать внимание на мужа. Однажды она впервые забыла поздравить его с днем рождения, но не испытала стыда – ей было глубоко безразлично то, что тот обиделся всерьез.

Борский давно потерял работу и превратился в алкоголика, который уже с утра думает, как бы достать денег на пропой.

Они все жили как в коммуналке. Дочь была занята внуком, Казаринов пропадал на работе, Елена Родионовна тоже. С Борским практически никто не общался.

Елена Родионовна вспомнила, как нашла на кухонном столе демонстративно оставленную бумажку – повторное направление на обследование в онкологический центр. И впервые за последние годы переступила порог комнаты мужа. Как ни странно, было прибрано, даже полы были вымыты, хотя и темнели черными полосами между досками, выкрашенными ярко-желтой краской. Полированный стол был покрыт газетой, на ней стояло блюдце с лекарствами, а рядом – графин с водой и стакан.

Муж лежал с закрытыми глазами, дышал прерывисто, воздух из приоткрытого рта выходил со свистом. Елене на какое-то мгновение стало страшно, что это – агония, что нужно бы «скорую»… Но Борский внезапно громко всхлипнул и резко открыл глаза, бессмысленно уставившись в потолок. Потом повернул голову и, увидев ее, живо сел в кровати.

– Лена? Я заснул, прости. Выпил немножко… – виновато произнес он, непроизвольно кивая куда-то в угол комнаты.

Елена перевела взгляд с его лица на пол. Там, рядом с телевизионной тумбой, стояла батарея пустых бутылок из-под пива.

Пожалуй, такой силы злость она не испытывала никогда! Хлопнув с размаха дверью, Елена пошла по коридору в свою спальню. Ее трясло от отвращения, вся жалость, сочувствие к мужу улетучились. И она искренне пожелала ему… сдохнуть, ничуть не боясь Божьего наказания за свои грешные мысли.

На следующий день Елена пошла в церковь. Пытаясь молиться (чего никогда не делала), она именно там поняла, что каждый из них двоих, молись – не молись, ответит за свои грехи сполна. А поэтому просить прощения сейчас смысла нет. Поставив свечи практически перед каждой иконой в храме, Елена вернулась домой.

Нет, Борского она не бросила, ухаживая за ним в периоды ремиссии дома. В больнице же платила санитаркам, надеясь, что те хотя бы за деньги будут внимательнее к ее мужу. Он умер в больнице, и только в день его кончины Елена испытала недолгое чувство потери. А за ним пришло облегчение и то самое прощение, которого ждала – она простила ему измену, бесконечное вранье и стыд, который из-за него испытывала. Простила и себя за грешные мысли, намереваясь жить дальше.

«Теперь я знаю, что Борский – убийца. И почти наверняка – вор. Не столь важно, куда он дел бидон с золотыми украшениями… Стоп! А не Ольгу ли он так щедро одарил? Или подкупил, чтобы с ним спала? Почему нет? А вся история про шантаж – ее выдумка. Хотя звучала правдоподобно… Возможно, муж Ольги поэтому и не стал раздувать скандал, что Борский от них откупился? Да запросто! И сокровища Вальтеров они увезли с собой. Или реализовали здесь, как вариант. И концов теперь не найти!» – решила Елена Родионовна и вновь оглянулась на внуков: теперь говорил Матвей, а слушала его Вероника.