Елена Родионовна решила встать пораньше, чтобы на этот раз не обмануть ожидания внуков и напечь-таки оладьи: вчера они обещанного так и не отведали. Бессовестная бабка весь день бегала по своим делам. Впрочем, расстроенным ее встретил к вечеру только Матвей, Вероники дома не было. Догадаться, что та последние деньки летних каникул решила провести со своим парнем Семеном, было нетрудно.

Но Матвей набросился на Елену Родионовну с вопросами, когда она еще стояла в прихожей в уличной обуви. И интерес был один – Соланж.

Вкратце рассказав внуку о приключениях его подруги (все, что знала), Елена Родионовна отправилась на кухню. И обомлела – стол был накрыт на две персоны, в центре стояла даже свеча в хрустальном подсвечнике, а крахмальные салфетки, бог знает где найденные Матвеем, были свернуты «лебедем» и красовались на «парадных» тарелках, которые Мотя вытащил из горки, где те пылились годами, вымыл и поставил на старый кухонный стол! Да! Он откопал в бельевом шкафу и некогда белоснежную скатерть, бережно хранимую не одним поколением Муратовых, но отнюдь не любимую Еленой Родионовной Борской: отгладить натуральный лен она даже не пыталась, а пожелтевшие заломы на сгибах выдавали возраст этого рукодельного творения – скатерти было, как однажды прикинула она, последняя ее хозяйка, не меньше ста двадцати лет.

Мотю Елена Родионовна похвалила, хотя ужин, им приготовленный, к такой сервировке стола мало подходил: изрядно пережаренный картофель горчил, а сосиски у внука разварились так, что чуть было не «вывернулись» наизнанку.

– Где ты научился так сервировать стол, внук? – с удивлением поинтересовалась бабушка, на что получила в ответ что-то вроде упрека:

– Ба! Ты забыла – я год официантом в ресторане отработал! Я ж рассказывал!

Шутливо сославшись на старческий склероз, Елена Родионовна приступила к ужину.

Молчал Матвей ровно до чая. Подав на десерт купленный в супермаркете тортик, внук продолжил пытать ее вопросами о Соланж…

Добавить к сказанному ей было нечего, она со спокойной совестью отослала его с вопросами к папочке. Но Матвей вдруг недовольно насупился.

– В чем дело, внук? Твой отец знает номер рейса, наверняка встретил девочку в аэропорту, отвез к матери. Уточни у него, если тебе это так важно, – с удивлением поинтересовалась она.

– Я не хочу, чтобы он знал, что мы… ну, пока у нас… я даже не уверен, что Соланж… – забормотал он, отведя взгляд.

– Ладно, я позже наберу его сама, Мотя. – Елена Родионовна с сочувствием похлопала внука по руке.

«Да, парень влюбился всерьез. Был бы пацаном-подростком, можно было бы попытаться как-то сгладить, но Моте двадцать два. Пусть первая в его жизни любовь, но накрыла знатно. Куда деваться, сейчас остается его только поддержать. А там посмотрим», – в итоге решила она.

Новость об убийстве отца любимой девушки Матвей воспринял на удивление равнодушно. Елена Родионовна даже поинтересовалась, отчего так? Нужно бы поддержать подругу, ей наверняка тяжело…

– Не думаю, ба. Соланж об отце всегда говорит с пренебрежением. Ни уважения к родителю там нет, ни любви тем более. Поэтому уверен, что для нее его смерть не трагедия, – с долей цинизма ответил внук.

Елена Родионовна на миг даже растерялась, – как так-то? Родная кровь…

Но, вспомнив рассказы Киры о зяте, успокоилась. Как педагог, она знала, как легко родители порой теряют доверие и любовь своих детей. А Филипп Лафар высокими моральными качествами не обладал, более того, по мнению девочки, променял ее на игру в карты, с каждым годом все меньше внимания и времени уделяя дочери.

«Впрочем, наш Казаринов такой же отец, – подумала вчера Елена Родионовна. – Пока Мотя с Никой были малышами, забавлялся с ними, а после переезда в Москву, как жаловалась Юлька, он дома только ночевал. Хотя нет, возил детей в спортивную школу сам, и на том спасибо».

Вчера они с Матвеем засиделись до возвращения Вероники, и за это время Елена Родионовна решилась на обсуждение еще одной темы, которая ее волновала – что происходит между родителями внуков. Раньше она этот вопрос Матвею, а тем более Веронике, не задавала, но оба в этом году приехали к ней совершенно поникшие и с порога честно признались, что дома – мрак. На вопрос, что за беда у них, Мотя и Ника тревожно переглянулись, и Матвей ответил за двоих:

– Да не бери в голову, ба! Все просто устали друг от друга.

«Ладно, проехали», – ничуть не поверив отговорке, подумала тогда Елена Родионовна.

Вчера Матвей вилять с ответом не стал, честно признавшись, что развод отца с матерью не за горами. Видимо, сказал он, ждут, когда Ника начнет учиться в универе. Может, первый курс протянут еще.

– Та еще обстановочка у нас, ба, в доме! Отец пашет допоздна, мать мается от безделья. Говорил ей, займись уже чем-нибудь. Хоть в кружок кройки и шитья запишись. В ответ огреб по полной, с ней истерика случилась, убрался к себе, чтобы не раздражать дальше. Ника умнее – сидит в наушниках у себя, ей все по барабану. А я так не могу. Уж развелись бы скорее, что ли! – откровенно выложил он.

– У отца, может быть, другая женщина? – осторожно поинтересовалась Елена Родионовна.

– Не, ба! Я б знал! – уверенно ответил внук.

Вероника, довольная проведенным с Семеном вечером, даже не стала ужинать и сразу отправилась спать. Отпустив отдыхать и Матвея, Елена Родионовна занялась уборкой на кухне. Тревожные мысли о дочери не отпускали, она опасалась, что та может сорваться: с раннего детства, когда что-то происходило не по ее хотению, Юля становилась агрессивной: могла и ударить, не задумываясь, кто перед ней – ровесник или взрослый человек. Сдерживала она себя только с мужем и детьми. Будь иначе, Казаринов сбежал бы от нее после первой же серьезной стычки. Да и детей забрал бы…

Елена Родионовна, пока вспоминала вчерашний вечер, навела тесто на оладьи. Испечь успела только несколько штук, как ее отвлек звонок мобильного телефона.

– Да, слушаю. Кто это? – не глядя на экран, ответила она на вызов. – Леня? Да, прости, не узнала сразу. Почему не домой, к Кире? Ну хорошо, жду. Когда? Я поняла, Леонид, – закончила она с тяжким вздохом.

«Мне сейчас только разборок с Груббером не хватает! Ну, оправданий он от меня точно не дождется! Я давно предупреждала, что лучше бы ему самому признаться во всем Кире. Глядишь, сохранил бы брак. А так выгонит Кирка его взашей», – подосадовала она на мужа подруги.

– Оладушек на всех не хватит, – задумчиво произнесла она вслух, вспомнив, что Леонид любит все, что приготовлено из муки.

– Ба, у нас что, с утра гости? – Матвей, зевнув, подошел и дотронулся губами до ее щеки.

– Ты чего в такую рань?

– Не спится, ба… так кто к нам? Надеюсь, не родители?

– Нет, Мотя. Гость нежданный. Но накормить придется, – опять с досадой посетовала она.

* * *

Соланж проснулась, но словно и не спала, два часа забытья не в счет. Но сон приснился, как говорят, дурной. И страшно красочный – кровь была алая, капала из раны на ее руке прямо на пышную юбку белого свадебного платья, а рядом в черном костюме стоял дядя Арман. Он хохотал во все горло, прямо-таки захлебывался от смеха и показывал пальцем куда-то за ее спину. Она не видела, но знала – там стоит Матвей.

Соланж хотела быстро встать и пойти умыться проточной водой, как учила бабушка, когда однажды ей тоже приснился плохой сон. Тогда это помогло, она тут же забыла и содержание сна, и самое главное, ушел страх, что увиденное во сне может случиться в реальности.

Она уже одевалась, как увидела сквозь матовое стекло двери комнаты Вероники, как ее отец, майор Казаринов, прошел мимо по коридору в сторону ванной комнаты.

Соланж очень жалела, что вчера призналась в том, что встречалась с Арманом. Хорошо еще, что ни словом не обмолвилась о его предложении. Был бы жив отец, она рассказала бы ему. Но не матери, которая не выносила младшего брата мужа.

Но на саму Соланж Арман действовал гипнотически, отказать ему она не смогла. Да и его звонок случился уж очень «вовремя»: она только что поссорилась с Матвеем.

Дядей Армана она называла редко, как-то не подходила его внешность для такого весомо звучащего определения родства. Иногда вырывалось, но она замечала недовольную гримасу родственника и вновь переходила на просто имя. Он даже в свои сорок три выглядел щуплым подростком, одевался дорого, но в рванину в богемном стиле. Даже сумка, которую носил через плечо, была из грубого холста с нечетко пропечатанным принтом: вид Парижа со знаменитой башней и текст на английском языке, который переводился весьма двусмысленно: «Я создан для удовольствия». Но сам Арман к столичной богеме никак не относился: в отличие от ее отца Филиппа Лафара, он не был художником. Не был он ни музыкантом, ни поэтом: как считала мать – бездельник Арман был никем.

«Это недоразумение, твой братец-переросток, собирает марки и шляется по тусовкам, Фил, а ты его спонсируешь! Не надоело? Но самое страшное, что он все время ошивается у нас в доме на глазах у твоей дочери. Нет, есть еще угроза серьезнее – он старательно набивается к ней в друзья! Не закроешь перед ним двери ты, закрою я. И не дай бог…» – однажды услышала Соланж упреки матери в адрес отца.

Тот в ответ промолчал, что, вероятно, означало согласие, так как Арман какое-то время не приходил к ним совсем.

А в день ее четырнадцатилетия дядя пригласил ее в клуб. Кто бы на ее месте отказался? Домой она вернулась, едва держась на ногах.

И вот вновь все повторилось. И толку-то, что теперь она взрослая, половозрелая, как выражается бабушка Матвея, девица. Результат получился аналогичным – она еле-еле доползла до квартиры.

Было стыдно перед бабушкой Кирой, но больше всего она боялась, что об этом ее казусе узнает Матвей.

О реакции матери она старалась не думать. И была уверена, случись это в Париже, та, даже не дослушав, непременно обвинила бы Армана.

Впрочем, она это и сделала: от признания Соланж, что была с ним, мать пришла в бешенство.

Поэтому и хотела она скрыть эту встречу, обговорив предложение Армана только с отцом. Ведь он убедил ее, что все делает в интересах племянницы.

И только в самолете ее посетила мысль: а почему, собственно, Арман не предложил эту сделку брату, а сразу отправился за тысячи километров к ней…

Формально Соланж дала согласие, но никаких документов подписывать пока не стала. Насторожило то, что дядюшка очень настойчиво предлагал именно деловое сотрудничество со всеми вытекающими – договором на посреднические услуги, оговоренными процентами и рисками. Что, нельзя было просто на доверии? Родня же!

Соланж почему-то в этот момент вспомнила, как мать однажды назвала брата мужа мошенником. И отец тогда ей не возразил. Значит, думал так же? Это стало еще одним аргументом в пользу ее решения сначала посоветоваться с отцом, но Арману об этом сообщать Соланж не стала. Правда, обещание не обсуждать эту тему с матерью дала.

Потом, гораздо позже, Соланж посвятила бы в детали сделки и ее. Хотя была уверена почти на сто процентов, что реакция будет однозначной: непонимание и обида. Опыт был: дочь уже пыталась заикнуться о своей мечте.

«Бред! – ответила тогда коротко мать и ухмыльнулась. – Выбрось из головы!»

Не выбросила, но к этому вопросу больше не возвращалась, потому что опасалась, что они окончательно рассорятся. А у нее и так с матерью отношения не из лучших.

Конечно, в этом виноват и отец. Он всегда говорил о жене как о красавице и подчеркивал, что это – ее главное достоинство. Соланж чутко улавливала в его голосе снисходительные нотки, даже легкое презрение в ее адрес, но не задумывалась, почему так. Мама ей была… неинтересна. И только подростком Соланж с удивлением узнала, что училась та и в школе, и в университете (МГУ!) только на высшие баллы. Да, она не умела писать картины, но свободно общалась на нескольких языках, переводила научные статьи и художественные книги на французский. Ей делали комплименты на улице, знакомые художники отца восхищались красотой его жены, а тот лишь вежливо кривился в улыбке.

– Папа, почему ты не рисуешь маму, она же красивая? – однажды невинно поинтересовалась Соланж.

– Я не портретист! – резко и раздраженно ответил тот, отсекая своим тоном желание дочери продолжать разговор на эту тему.

Как ни странно, весьма развернутый ответ на этот вопрос ей дал Арман.

«Твой отец ревнует Полину и не хочет, чтобы на нее глазели все подряд, вот и вся правда. И еще Фила бесит, что жена умнее его. Она везде лучшая, Сола, ею можно восхищаться без конца! А он, кроме как малевать пейзажи, ничего не умеет. И прекрасно понимает ее превосходство. Какой же мужчина потерпит это? – объяснил тот. – Впрочем, я бы стерпел, только б… вот так, малышка!» – добавил так тихо, что Соланж едва расслышала то, что он сказал.

Арман тогда поспешил уйти, она же после стала смотреть на мать другими глазами. Но странно, полюбить так и не смогла.

Соланж стала за ней наблюдать. Мама казалась ей восхитительно красивой, но словно… неживой. Она редко улыбалась, а, улыбаясь, никогда не смотрела прямо на собеседника. Человек торопился от нее уйти, со стороны было видно, что тот испытывает неловкость. А может быть, дискомфорт? Но Соланж видела, что маму это совсем не задевает. Казалось, та сразу же забывает о том, с кем только что общалась.

Так же отстраненно она порой вела себя и ней.

Они немного сблизились лишь когда речь зашла о разводе. Соланж, неожиданно для себя, поддержала мать. И очень удивилась, когда и отец мирно согласился расторгнуть брак…

Соланж прислушалась: открылась и вновь закрылась дверь ванной комнаты. Громко щелкнул выключатель. Немного выждав, она вышла в коридор.

* * *

Кира Владимировна, пробудившись в восемь от тренькающего звука будильника, не сразу поняла, что уже довольно позднее утро: за окном была темень. Поначалу она решила, что «Алиса» перепутала время. Или, что вернее, это она сама назвала ей не тот час вчера вечером. И если бы не барабанящий по наружному металлическому подоконнику дождь, не догадалась бы спросонья, что темно из-за туч, которые плотно заволокли небо.

Громкость звука будильника настойчиво нарастала.

– Алиса, стоп! – скомандовала Кира Владимировна. – Доброе утро. – Добавила она уже более мягко.

– Доброе утро, Кира. Я приготовила вам…

– Алиса, стоп, – оборвала она свою приветливую собеседницу.

«Не до тебя мне, милая, сегодня», – подумала она и откинула одеяло. Прохлада из приоткрытого окна тут же проникла под тонкую ткань пижамы, вызвав желание нырнуть в тепло постели снова.

Тонкая струйка вместо полноценной струи воды из крана напомнила ей, что номер телефона сантехника, которого нужно было бы вызвать еще третьего дня, она так и не набрала – все время что-то мешало. Вот и сейчас снова у нее другие планы на день, и один Бог знает, где она будет через пару часов.

Кира Владимировна помнила, что Елена раньше вставала в шесть и, понадеявшись, что подруга привычкам своим не изменила, набрала номер ее мобильного. Но Елена звонок проигнорировала.

«Странно, сама говорила, что телефон всегда при ней даже дома. Звук убрала и не слышала? Пусть так, позвоню позже», – немного расстроилась Кира Владимировна, пото-му что то, о чем она хотела предупредить Елену, касалось Леонида.

По ее расчетам, он должен был бы уже ехать из аэропорта, да что там – около половины восьмого уже открывать дверь ее квартиры. Но Груббер запаздывал, и у Киры Владимировны вдруг возникло подозрение, что тот не приедет вообще.

«Все-таки Лена опередила. А муж мой струсил, не иначе. Да и я наехала, а нужно было как-то помягче… ладно… Но он должен понимать, что в конце концов выяснения отношений не избежать, ему придется самому рассказать мне правду, потому что Лена могла и приуменьшить его роль в этой истории с братом», – размышляла она, вновь набирая номер подруги.

На этот раз та ответила.

– Ну, наконец-то, доброе утро. Что значит – не совсем доброе? – насторожилась она, услышав голос Елены. – Когда Леонид звонил? Ты считаешь, это необходимо? Хорошо, я буду ждать Матвея, спасибо.

«Что она еще придумала, что за очная ставка с собственным мужем? Да еще в ее присутствии! И зачем я только согласилась!» – запоздало всполошилась она, направляясь, однако, в спальню, чтобы переодеться: Елена сообщила, что отправила за ней внука.

«Мотя будет у тебя минут через десять, собирайся живенько!» – приказала та и отключилась, чтобы она не успела отказаться.

Кира Владимировна прихватила с собой папку с планом и фотографией дома в Екатериновке.

«Не разбираться же мне в этой истории в одиночку, – подумала она. – И будет о чем поговорить, потому что для этих заговорщиков у меня есть сюрприз, который спутает им все карты», – усмехнулась она и выглянула в окно.

У старого БМВ подруги стоял высокий плечистый парень и смотрел на ее окна.

«Да, Матвей – красавчик. Симпатичная может получиться пара, если, конечно, Соланж ответит ему взаимностью», – отметила она и махнула внуку Елены рукой.