– Мама, я не хочу ехать к твоей подруге, мы разве не можем снять номер в отеле?

– Оставь свои капризы, Соланж! Это только на одну ночь. Тем более что нам с Александром через несколько часов еще встречать твою бабушку.

– Я поеду с вами! – упрямо заявила дочь.

Полина спорить не стала, по опыту зная, что бесполезно.

«Насчет отеля Соланж права. Одно дело, я одна была. Да и незачем маячить у Казаринова перед глазами. Похоже, Юлька уже не рада, что предложила мне переселиться к ним. Ревнует? Ну ее… Решено – утром съезжаем. Но сегодня дочь объяснит мне свое поведение. Как только мы останемся одни! А то – напилась она… горе какое приключилось? Когда пила, об отце еще не знала! И с кем пила, тоже вопрос. Все расскажет!» – настраивала себя Полина, опять же, будучи не до конца уверенной, что разговорит дочь.

Соланж была скрытной. Но, как подозревала Полина, таилась только от нее. Филипп не раз показывал ей, матери, что больше осведомлен о желаниях и мечтах дочери. А запросы Соланж росли год от года.

«Вот и выполняй ее капризы сам», – обычно отмахивалась Полина от мужа, когда тот сообщал об очередных «хотелках» обнаглевшей, как считала она, девчонки.

В душе Полина понимала, что в желаниях подростка нет ничего сверх возможного, но очень боялась, что дочь вырастет избалованной. В такие моменты вспоминая подругу Юльку Борскую, испорченную вседозволенностью, она злилась, что не может остановить Филиппа – тот и назло поступит так, как хочется ему. Он был упрям, Соланж в него.

Вот и сейчас, не пообещай Полина переехать в отель завтра, Соланж могла бы отправиться в ближайшую гостиницу прямо из аэропорта.

«Чего бы хорошего от отца унаследовала! Талант живописца, например. Или благородную красоту лица и тонкую кость потомка французских аристократов. Нет, у дочери внешность пусть и красивой, но русской девицы. И ослиное упрямство», – с неудовольствием подумала Полина.

– Ты не знаешь, почему отец вдруг надумал жить в России? – как бы равнодушно спросила Соланж, но голос ее был напряжен.

– О, как! Дочь в известность поставил. А мне о том, что ты в курсе его планов, ни слова, – усмехнулась Полина. – Так вот, девочка. Твой отец в последнее время вел себя странно. Сначала спокойно согласился на развод. Причем на всех моих условиях. А через три месяца вдруг позвонил и пообещал передать тебе наследство своего дяди Николя Бонье.

– И ты поверила…

– Да. Потому что речь шла о неплохой, как утверждал Филипп, коллекции картин! Я решила, в нем проснулась совесть, и он бескорыстно захотел обеспечить твое будущее.

– А на самом деле?

– Это был шантаж. Картины – в обмен на то, что я отзову документы о разводе. И он, как мой муж, сменит место жительство, то есть жить он собирался в России. И только после получения гражданства он дал бы мне развод.

– Ты согласилась? А тебе это не показалось странным?

– Да, Соланж, согласилась. И да, меня такое его желание очень удивило. Ты с ним обсуждала эту тему? Когда он тебе сообщил, что едет сюда? И зачем, не объяснил? – закидала дочь вопросами Полина.

О разговоре с мужем в самолете она решила пока умолчать. Загадочная дорогостоящая «вещица», как назвал Филипп будущее наследство дочери, могла оказаться его выдумкой.

– Мама! Он звонил из Стамбула, когда у вас была пересадка. Я тебе уже говорила. Он только намекнул, что хочет восстановить семью. И поскольку ты не согласна на Францию, то он едет сюда. Но эта причина мне показалась надуманной. Все, больше я с ним не общалась, – ответила Соланж, а Полина уловила в голосе дочери сомнение.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать, Сола? Может быть, о том, что было вчера? – осторожно намекнула она.

– Нет! Не сейчас! – довольно резко и громко воскликнула Соланж, заставив Казаринова обернуться.

– Ладно, как скажешь, – пожала плечами немного растерявшаяся от такой бурной реакции Полина.

До самого дома Казариновых никто из троих больше не вымолвил ни слова.

* * *

Казаринов вопреки всему выспался.

Воистину, вчера был день неожиданностей. И не все сюрпризы были приятными. А самой плохой новостью оказалось то, что Луиза Бонье-Лафар прилетела одна.

Полина, переговорив со свекровью, сообщила, что Арман, как оказалось, уже неделю в России, у «мальчика», как мадам выразилась, серия деловых встреч с коллекционерами Москвы, Питера и еще нескольких крупных городов на Волге. Арман привез каталог монет, которые намеревается продать. И – да, свекровь младшему сыну рассказала о гибели брата, Арман уже утром будет в Москве.

На вопрос, где тот находится сейчас, Луиза Бонье-Лафар пренебрежительно повела плечами и не преминула заметить, что не обязана следить за перемещениями взрослого человека. Женщина не спросила, где сейчас тело Филиппа, не поинтересовалась ходом следствия и вообще вела себя так, будто приехала навестить родственников. Чем весьма недовольна – визит вынужденный, и лучше бы ей остаться в поместье, где уже начался сбор винограда. А эти работники такие ленивые, что все приходится контролировать самой. Далее дамой была произнесена хвалебная речь в честь предков и скромное признание собственных заслуг. И только после Луиза Бонье-Лафар дежурно задала вопрос – а, собственно, кто и за что убил ее сына?

Казаринов ошалел от такого равнодушия к судьбе своего ребенка, пусть и уже сорока восьми лет от роду. Но Полина, он видел, восприняла все спокойно, было заметно, что поведение свекрови ее не удивляет и не трогает. Кстати, та с невесткой поздоровалась легким кивком головы, тут же переключив свое внимание на Соланж.

Казаринов заметил, что между внучкой и бабушкой нет и намека на присутствие родственной теплоты. Девушка равнодушно подставила щеку для поцелуя, бабушка прикоснулась к ней губами, торжественно произнесла по-французски какую-то фразу и кивком указала на небольшой саквояж у своих ног. Соланж подхватила сумку, которую Казаринов тут же у нее отобрал.

Мучить расспросами пожилую даму в ночное время он не стал, договорившись на утреннюю встречу в кафе отеля, где Луизой Лафар был забронирован номер. И это был тот же отель, где убили ее сына.

Такое совпадение Казаринов отметил, но заострять вопрос не стал, решив, что если это не совпадение, то мать точно знала о визитах сына в Россию и о том, где тот на это время останавливался. Скорее всего, Луиза Бонье-Лафар знала и о любовнице Филиппа. Но Казаринов был уверен, что ни имени, ни адреса проживания женщины она не знает. Типичная такая авторитарная мамаша – хочет контролировать каждый шаг взрослых уже детей, а те ревностно охраняют от нее свою личную жизнь, изредка кидая кое-какую информацию.

Утро у мадам начиналось в двенадцать, поэтому Казаринов не торопился вскакивать с постели, решив полежать и обдумать предстоящий разговор с матерью пострадавшего.

С Соланж они поговорили вчера. И не Полина, а Юля вынудила ту рассказать правду о том, что с ней произошло. И эта правда, как он заметил, очень не понравилась Полине. И корни этой нелюбви таятся в прошлом. Признание же Соланж, что накануне вечером ее напоил добрый дядюшка, привело Полину в бешенство.

Казаринов понял, что женщина не то что не любит, а люто ненавидит брата мужа. Юля даже заставила выпить ее таблетку валерианы, чтобы подруга успокоилась – та готова была наброситься с упреками на дочь. Но вот о чем говорили племянница и дядя, узнать у девушки не удалось. Единственное, о чем честно поведала Соланж, что ночь провела в его номере, спала как убитая, а утром нашла записку, что тот уехал и номер нужно освободить до полудня. Залпом допив шампанское, которое оставалось в бутылке (чуть меньше половины), девушка вызвала такси и поехала к бабушке. Внятно объяснить, почему заставила ее волноваться, а не позвонила, девушка не смогла. О побеге упрямо твердила, что сбежала от стыда.

Казаринов заметил вслух, что дочь Полины юлит, на что та огрызнулась, что она не на допросе в гестапо и это ее личное дело, о чем говорить, а о чем промолчать.

Казаринов только головой покачал, но удивился, откуда у этого юного создания такие сравнения – ее сверстники через одного не знают ничего толком ни о фашизме, ни о той страшной войне с ним.

Он решил, что еще побеседует с беглянкой, но сейчас настаивать не будет: видел, что у девушки буквально закрываются глаза. Тогда Юля отвела уставшую и расстроенную дочь подруги в комнату Вероники.

Жена вернулась, предложила выпить чего-нибудь крепче чая, но Полина отказалась. Они еще посидели втроем, разговор не клеился, и в конце концов, Казаринов решительно объявил отбой.

Укладываясь спать, он думал о Полине. Конечно, за эту поездку они сблизились, иначе как можно было бы объяснить ее откровенность? Но обольщаться, что это случилось потому, что он такой душевный и понимающий слушатель, не стал. Скорее всего, Полина просто искренне стремилась помочь следствию в его, майора Казаринова, лице. И уж точно не думала о нем просто как о мужчине.

В конце концов, он сделал вывод, что ничего такого в их отношениях нет и пока не может быть. И даже сумел убедить себя, что немного остыл, что чувства, задевшие его столь остро, прошли. А сейчас ему женщину жаль – навалившиеся разом проблемы ей придется решать в одиночку. Более того, мадам Бонье-Лафар ей не в помощь, свекровь может неприятностей только добавить, к примеру обвинив невестку в смерти сына. И Казаринов был почти уверен, что сегодняшний разговор с пожилой дамой пройдет именно так: та будет говорить о неудавшемся браке, из-за которого (она не сомневается) Филипп попал в беду. А ему останется только уводить ее мысли от опасной темы, упирая на то, что Филипп Лафар имел любовницу. Он, конечно, сомневался в осведомленности мадам, но имелась маленькая надежда, что мать хоть что-то знает.

Казаринов вчера наблюдал за мимикой лица Луизы – нашел-таки момент, чтобы небрежно поинтересоваться, делился ли сын своими планами с матерью. Отрицательно ответить та не могла – какая же она была бы мать, если первенец от нее скрывал бы правду? Поэтому «да» прозвучало вполне уверенно. Но на вопрос, встречался ли тот с другой женщиной, Луиза Бонье-Лафар осторожно кивнула, выдав себя недовольной гримасой, которую Саша расценил как неодобрение поведения отпрыска. Когда же Казаринов поинтересовался именем любовницы, мать Филиппа растерялась.

«Хорошо, пока оставим разговор на эту тему», – решил Саша, с богом отпуская старушку в номер. Но все же подумал, что недовольная гримаса могла относиться и к самой любовнице – сын познакомил матушку со своей избранницей, но та произвела на нее самое неблагоприятное впечатление.

Вот за эту тонкую ниточку Казаринов сегодня и собирался потянуть, чтобы разговорить мадам Лафар…

Саша лежа сделал несколько упражнений на растяжку, и только после осторожно спустил ноги с кровати. Его травмированный еще в спортивной юности позвоночник после ночного сна напомнил о себе тупой ноющей болью, а любое резкое движение могло привести к предсказуемым последствиям – «неотложка», койка в клинике, больничный на месяц, а то и больше.

Он порадовался, что жена уже встала и с ее стороны не будет обычной активной попытки заняться любовью. Ему не придется делать вид, что он еще спит или, наоборот, что торопится в душ, потому что опаздывает. А потом, не глядя на Юлю, виновато, будто он вор, быстро накинув халат и плотно запахнув его, все так же, не поворачиваясь к ней, прошмыгнуть за дверь. Для того, чтобы там, за закрытой дверью, вздохнуть с облегчением – пронесло.

В последнее время Казаринов не испытывал к жене никакого влечения. Более того, даже показавшееся за распахнувшейся полой шелкового халатика ее голое колено заставляло отвести глаза в сторону.

Где-то глубоко в нем таился стыд, но Саша ничего не мог поделать с этим… отвращением к ее плоти. Да и не хотел.

Казаринов глубоко вздохнул и встал на ноги. Он потянулся к халату, но передумал.

«В доме две посторонние женщины, какой, нафиг, халат! – подумал он, натягивая спортивный костюм.