Елена Родионовна Борская соврала подруге: она не то что недалеко отъехала, она до сих пор сидела в машине прямо под окнами квартиры Радовых. Так хорошо ей знакомой до самых мелочей: она помнила даже, какая из половиц скрипит, была одна такая – прямо у кухонного порога. Звук в тишине, обычно царившей в квартире, получался оглушительно противным, протяжным, в конце очень похожим на голос простуженного старика. И как назло, Елена всегда наступала на эту половицу. И горшок с цветком с узкой полки смахивала одним движением руки с зажатой в пальцах сигаретой, когда не могла сдержать эмоции. Она традиционно чертыхалась, а Кира шутила, что легче эту полку перевесить в другое место, чем каждый раз после визита подруги покупать новый цветочный горшок. Лена клялась, что сама купит, про обещание забывала, как только закрывалась за ней входная дверь…

Как ей этого не хватало все эти годы! Ласкового взгляда Киры, ее тихого смеха, необидной иронии. Пожалуй, из всего окружения Елены лишь Кира стойко выносила ее гадостный, как выражался муж, характер. И любила ее Кира как-то по-родственному, хотя Елена прекрасно осознавала, что терпеть ее грубость и дурное воспитание той было тяжело: иногда да мелькала тень раздражения на лице подруги. Только тень…

Елена Родионовна посидела в машине еще несколько минут, чтобы было похоже, что она только подъехала. И лишь после двинулась к дому. Она не спешила, уверенная, что Кира от приступа (еще предстоит выяснить, что за приступы такие!) отошла, а позвала ее наверняка для какого-то важного для обеих разговора. Уж очень торжественно прозвучал в телефоне ее голос.

Но когда она увидела Киру, сердце тревожно екнуло.

– Что? «Скорую»? Предлагала же вызвать! – накинулась она с порога.

– Проходи, Лена. Никакой «скорой», поговорить нужно. Мне лучше, правда.

– Ага, заметно. Кому врешь, Шемякина?

– Ну, вру… пройдет, не в первый раз, – явно снова попыталась обмануть ее Кира. «Посмотрим», – подумав, не стала спорить с ней Елена. – На кухню?

– Да.

Елена Родионовна вновь наступила на скрипучую половицу и, хмыкнула.

– Что, муж ремонт за двадцать лет так и не сделал? – спросила она просто так.

– Он редко здесь бывает. Ты присаживайся. Читай, – Кира вынула из старого конверта письмо и положила перед ней.

– От кого? – Елена Родионовна, отложив закуренную сигарету, развернула лист. – Почерк Игоря… – Она вопросительно посмотрела на Киру.

Та кивнула.

Елена Родионовна тяжело вздохнула.

«Неужели этот идиот ей все рассказал? Когда успел только? Вроде все обсудили вдвоем, потом и с Леонидом, решили, что не стоит ворошить прошлое. И вот на тебе. Ой, дурак ты, Борский! По пьяни написал, не иначе!» – успела подумать она, как Кира ее поторопила:

– Читай же, Лена! Мне нелегко было решиться, а ты все тянешь!

– Хорошо-хорошо, не злись, читаю. «Кира, сам не знаю, зачем пишу. Возможно, на пороге смерти решил покаяться перед тобой. Ведь что такое совесть и честь, мне неведомо. Так считает моя благоверная, твоя подружка Ленка. Дура! Так и не поняла, с кем прожила столько лет! А я, Кира, убийца. Это я взорвал машину Кольки, другого выбора не было. Сдал бы меня твой правдолюбец. Как только узнал, чем я на самом деле на масло с икоркой зарабатываю! Для всех вас я – честный автоинспектор. Пусть таким и останусь, правду твой муженек унес на небеса. А вот мне гореть в аду… – читала слегка обалдевшая Елена Родионовна. – Кира, не понимаю, о чем этот идиот пишет? Врет, не мог он… квашня, пьянь… все врет, но зачем?!

– Думаю, правда это, Ленок…

– Да хрень, Кира! Налакался водки и раскис… я подумала, он признается в… хотя не важно теперь. А тут… так почему ты решила, что он – убийца? Поверила? Ты же его хорошо знала!

– А ты, Лен? Знала человека, с которым жила?

– Подожди, в каком году он это написал? Тут дата не стоит, – Елена Родионовна схватила конверт. – Штемпеля нет, сам в почтовый ящик опустил! Так когда?

– Наши девочки учились в девятом классе. Девяносто девятый год. Пять лет прошло после убийства Коли.

– А умер мой муженек спустя еще пять лет… Не понимаю…

– Читай дальше, Лена.

– … Не поверишь, я до сих пор жду, когда за мной придут. Хотя дело закрыто, сама понимаешь каким образом. Да и следака этого, Климова, в живых нет. Жадный был слишком. Кирка, не беги сразу в милицию, заклинаю. Дай последний год дожить на свободе. Хотя доктора мне и года не дают. Знаю, не простишь. Но не сдавай. Мне бы Юльку определить в жизни, да могу не успеть. Замуж бы ее, какая ей учеба, фату задом наперед не нацепила бы – и ладно. Я умру, подругу свою не бросай. Не знает она ничего. Нет, вру. Знает она одну тайну, но не расскажет никому. Так мы решили. Прощай, – дочитала до конца Елена Родионовна. – Шемякина, ты почему мне не показала письмо раньше?! Отвечай, Кирка!

– Твой муж просил… он же умирал, – пролепетала Кира.

– Да этот боров прожил еще пять лет! Тошно прямо от твоей порядочности, Кира! Ты подумай, кого покрывала?! Убийцу!

– Игорь – отец твоей дочери!

– Отец… он ей организовал свадьбу с мужиком, который ее не любил и не любит!

– Что ты имеешь в виду?

– Борский заставил Казаринова жениться на Юльке, угрожая, что посадит за совращение несовершеннолетней. Ей же семнадцати не исполнилось, когда она Алика в постель затащила! Она сама! Казаринову сказала, что студентка, поверил. Молодые с самого начала с нами жили, поверь, наблюдала я эту их игру в семью.

– Что ты такое говоришь, у них дети!

– О да… если б не постель, прости за прямоту, разбежались бы практически сразу. Но даже я не понимаю, как им удалось сохранить брак до сегодняшних дней, честно не понимаю… Одно могу предположить: Алик вкалывает, лишь бы дома не бывать. Только ни карьеры не сделал, ни денег толком нет. А Юлька терпит, потому что любит его безумно. Просто больная на всю голову! Не лезу я к ним, но Мотя с Никой ко мне чуть что сбегают. Нормально, да? Видно, обстановочка дома та еще…

– Ты не знаешь, когда наши девочки помирились? – неожиданно задала вопрос Кира.

А Елена Родионовна задумалась.

– Странно, но Юлька в разговорах со мной не упоминала, что общается с Полиной. А действительно, как они встретились? И по чьей инициативе? Надо бы выяснить. Слушай, Казаринов должен бы уже позвонить. Черт, телефон в машине! Это твой верещит, Кира, не слышишь? Громкость убавила, что ли? Ответь, я пока спущусь за мобильником.

– Полина… – услышала она уже в коридоре.

«Ну, слава богу, дочь проявилась. Интересно, скажет ей Кира о том, что у нее был приступ или промолчит?» – подумала Елена Родионовна.

Ее телефон валялся на пассажирском сиденье. Она открыла список входящих звонков. Много раз звонила дочь, и только два звонка были от зятя.

«Если Полина у Казариновых дома, то они уже втроем там что-то порешали. И Полинка сейчас успокоит мать. Или не успокоит. Мне названивать Алику без надобности», – облегченно вздохнула она.

* * *

– Я понял, – коротко отреагировал Казаринов на слова Полины. – О причине, по которой не рассказала сразу, спрашивать не буду.

– Почему?

– Потому что ты прекрасно понимаешь – если убила не любовница, то первой в списке подозреваемых вновь окажешься ты.

– У меня алиби, – равнодушно бросила Полина.

– Это Юлька, что ли, алиби? Очень ненадежно.

– А камеры видеонаблюдения?

– Полина, ты почему по лестнице спускалась? – не ответил Казаринов на ее вопрос.

– Лифтов боюсь, – усмехнулась та, даже не повернув головы в его сторону.

Они снова мчались по трассе с максимально разрешенной скоростью. Хотя можно было не торопиться, девушку встретят и проводят в зал ожидания.

Казаринов сегодня после встречи с начальством до отеля так и не добрался. Да и большой необходимости в этом не было, Трушин узнал все, о чем он его просил. И информация о любовнице очень хорошо вписалась в картину преступления. Только установить личность, как считал Казаринов, будет проблематично. И он был уверен на девяносто девять процентов, что загадочная горничная и любовница Лафара – одна и та же женщина. Она же – его убийца.

«Полина подслушала часть разговора, без начала и конца. Жаль, что не устроила скандал мужу, возможно, свидание не состоялось бы, и не стала бы она вдовой, – подумал Александр, покосившись на Полину. – Допустим, Лафар знает, что у жены в одиннадцать встреча с подругой в баре, то есть теоретически уже в одиннадцать он может принять любовницу. Хотя очень рискованно, в любой момент Полина может вернуться. Возможно, его и заводил этот риск? Мало ли… чудаков на свете? Пусть так. В одиннадцать женщина заходит в незапертую дверь, приближается к кровати, где уже в полной готовности ждет любовник. И тут же начинает один за другим наносить ему удары ножом. Лафар даже на помощь не успевает позвать, получив вместо кайфа боль и смерть. Из множества ударов один был точно в сердце. Случайность? Или преступница хорошо знает анатомию? Хладнокровно зарезав любовника, она забирает его мобильный телефон, браслет (вполне даже вероятно, ей и предназначенный) и покидает номер, не забыв повесить табличку «Не беспокоить». Тщательно продуманное преступление, начиная с того, что она проникла в помещение с рубильниками и отключила электричество. Знала, что так собьет программу для видеонаблюдения? Кто-то подсказал вольно или невольно? Или сама такая умная? Еще один момент. Потом ей как-то удалось проскользнуть в служебную душевую никем не незамеченной. Принять душ, переодеться и так же, невидимкой, покинуть отель. Или не покинуть… Где же тогда преступница пряталась? Да где угодно, хотя бы и в одном из свободных номеров. Но свободных как раз и не было, так сказала Юлька – она пыталась снять номер до утра. Тогда вновь все замыкается на служебных комнатах. Посторонний человек вряд ли смог бы так лихо ориентироваться в подсобных помещениях. А вот загадочно исчезнувшая горничная, поработав пусть даже неделю, вполне. Это означает, что преступление было задумано давно. Скорее всего, Лафар держал любовницу в курсе своих передвижений. Уж о том, что летит в Россию, сообщил точно. Интересно, они всегда встречались у нас? Или она к нему во Францию тоже летала? Вот это – любовь!» – даже восхитился Казаринов, и тут же подумал, что вот он за Полиной готов ехать куда угодно. И изменять ей не сможет, потому что… любит! Любимым не изменяют… «Да… влип!»

– Саша, ты действительно меня подозреваешь в убийстве мужа?

Полина по-прежнему смотрела в окно. Голос прозвучал глухо, Казаринову показалось, что та сейчас расплачется.

– Полина, нет. Но я должен отработать все версии, понимаешь?

– А другие подозреваемые у тебя хотя бы есть? Или я одна?

– Есть. Прости, рассказать не могу. Ты можешь мне помочь…

– Я?! Как?

– Четко и честно отвечать на мои вопросы. И ничего не скрывать. И я найду убийцу твоего мужа, обещаю.

– Хорошо. Что ты хочешь знать?

– Расскажи о муже. Все, что знаешь.

– Смешно. Я много лет думала, что живу с порядочным и любящим мужчиной. А потом вдруг выяснилось, что он игрок. И его ничуть не смущало, что я, его жена, ничего об этом не знаю. Я однажды задумалась – а на какие средства мы жили все это время? Не бедствовали точно. Конечно, его картины продавались хорошо, особенно городские пейзажи туристам. Но и я зарабатывала прилично. Я неплохой переводчик, востребованный. Муж делал подарки мне и Соланж. Зная, что я к золоту равнодушна, но очень люблю эксклюзивную бижутерию, покупал работы любимой мной Мишель Негрин. Это – недешево. Дочери же он дарил золотые украшения, хотя ей это тоже не было нужно. Я хочу сказать, жадным Филипп не был. Для француза, можно сказать, он был даже щедрым. Но постепенно подарков становилось все меньше. Я это к чему? Он играть начал не так давно. Может быть, лет пять назад, что-то около того. Во Франции у меня не было подруг, только пара приятельниц. И они мне завидовали. Было бы чему… Так вот, я прикинула, а на семью мы тратили в основном мои деньги.

– Когда выходила за Лафара, ты знала, что он состоятельный человек?

– Догадывалась. Потом, уже после свадьбы узнала, что родной отец оставил ему в наследство коттедж и виноградники в Провансе. Только нас с Соланж он туда не возил.

– Почему так, не спрашивала?

– Филипп сказал, что в том доме произошла трагедия, самоубийство кажется, не скажу точно. Поэтому он продал поместье, как только появилась возможность. А почему сейчас нет этих денег… я раньше думала, что он их проиграл. Но, возможно, он покупал нам с Соланж подарки на эти средства? Или просто положил их на свой счет, а потом проиграл. Вообще, решение продать виноградники было правильным, управлять поместьем Филипп уж точно не стал бы. Он – художник. Постой, может быть, он все спустил на подарки своей русской любовнице? Как вариант.

Александр машинально кивнул.

– Саша, ты что-то знаешь об этом?

– Твой муж вчера купил очень дорогой браслет в антикварном магазине. И украшения в номере мы не обнаружили.

– Так вот он куда рванул сразу после разговора с ней! Когда я заходила в номер, он прошмыгнул мимо меня. Но не мог же он все деньги от продажи недвижимости истратить на постороннюю бабу?! Знать бы, сколько лет тянется эта связь! Совсем спятил! Подумал бы о дочери! Кстати, у него их две, ты в курсе?

– Ты что-то знаешь о его первой жене и старшей дочери?

– Только то, что Наталья тоже из России, из Коровино. Филипп очень пренебрежительно отзывался об этом городке – «trou», «дыра» то есть. Довольно зло говорил и о жене, что та больна «vache folle», «коровьим бешенством». Неприятно было слушать. Насколько я поняла, Наталья просто слишком эмоциональна. Причину их развода не знаю, не обсуждали. Совместной дочери Ирэн сейчас двадцать восемь, она удачно замужем за виноделом из Долины Луары. С ними живет и Наталья.

– То есть в наследстве папаши старшая дочь не нуждается.

– О нет, я бы не стала этого утверждать. Знаешь, есть выражение «каждая крошка в ладошку». Это о жадности Ирины. Своего не упустит. Она даже как-то пыталась говорить о деньгах отца с Соланж. Но надо знать мою дочь – очень вежливо была послана ею по конкретному назначению, – улыбнулась Полина.

– Когда она говорила с Соланж?

– Года два назад, точно не скажу. Ерундовая ситуация, не знаю, зачем я тебе рассказала. Подозревать Ирину, что та убила отца… Ради коллекции картин?

– Возможно, она не знала, что виноградники тот продал…

– Знала!  – перебила его Полина. – Филипп с Натальей общались на тему наследства при мне. Вспоминать тошно, как та скандалила.

– Понятно, проверим. Полина, кто из вас принял решение о разводе? Ты?

– Да. В последнее время, а это больше года точно, я к мужу не испытывала ничего. Никаких добрых чувств, он любым своим действием вызывал одно лишь раздражение. Это неправильно – жить и терпеть. Я чувствую облегчение от одной лишь мысли, что мужа больше нет. Вообще нет, потому что даже в разводе он бы меня доставал. Звучит, конечно, чудовищно. Сейчас ты скажешь, что его смерть мне выгодна. А я не знаю! Скорее всего, кроме долгов, Филипп Лафар на сегодняшний день ничего не имеет.

– Но ты зачем-то вернулась к нему во Францию?

– Да. Повелась на обещание обеспечить Соланж. В обмен на сохранение брака. Временное сохранение. Я не знаю, зачем ему понадобилось переселяться в Россию, Филипп ненавидел нашу страну. Хотя есть странность – получается, он всегда питал слабость именно к русским женщинам.

– Ничего удивительного, наши женщины красивы. Своих красавиц Европа пожгла на кострах как ведьм еще в средние века, – попытался пошутить Казаринов.

– Возможно, – совершенно серьезно заметила Полина. – Еще вопросы?

– Да. Но на этот вопрос можешь не отвечать…

– Спрашивай.

– Вы с Юлькой не общались двадцать с лишним лет. С чего вдруг ты ей позвонила?

– Я? – с искренним, как показалось Казаринову, удивлением спросила Полина. – Это Юля позвонила мне на мобильный, когда мы с Филиппом были еще в аэропорту. Мне показалось, она знала, что мы прибыли в Москву.

– Откуда? Кто ей мог сообщить?

– Думаю, Елена Родионовна. А ей рассказала моя мама. Подожди… но моя не знала, что мы должны прилететь. Ничего не понимаю… Соланж? Точно. Филипп сообщил дочери, а та – бабушке. Фу… а я уже чуть не паниковала… А почему ты спросил об этом?

– От Юли мне известно, что звонок был от тебя, чему она якобы удивилась – после стольких лет… кто-то из вас… врет. Но зачем?

Полина ничего не ответила, вновь отвернувшись к окну. А Казаринов вдруг испугался, что та опять замкнется в себе.