В этот жаркий день они не смогли продвинуться ни на метр. Они залегли под огнём фланкирующего пулемёта. А перед ними – высота, на которой сидели фашисты. Высоту нужно было взять.

Они поднялись в атаку, чтобы в коротком злом бою покончить с гитлеровцами, засевшими там, на высоте. Гитлеровцы, конечно, не выдержали бы этого удара. Они вообще боятся наших штыковых ударов.

Но этот пулемёт всё спутал. Очень душно лежать, уткнувшись лицом в траву. А пулемёт все бьёт, и никому нельзя поднять голову. Страшно обидно прижиматься лицом и руками к земле и ощущать своё полное бессилие. Большой жизнерадостный молодой человек не может подняться, когда ему душно и жарко и неудобно лежать.

…Он любил лежать в траве. Ещё до войны, когда в поле стояла жара и видно было, как от нагретого железа трактора течёт вверх, волнуясь, горячий воздух, он устало падал в траву, счастливо разметав руки и улыбаясь. К нему подходила мать, Фелицата Ивановна, степенная добрая женщина. Она приносила кринку холодного молока, нагибалась над ним, ласково говорила:

– Умаялся, Федя?

Но это было давно, до войны, и очень далеко отсюда, в родном Оглухинском сельсовете. Тогда было очень хорошо лежать в траве, потому что человек был хозяином всех своих поступков. Он мог лежать или сидеть в траве или шагать, путаясь в ней, высокой, душистой, широко размахивая рукой, чувствуя, понимая всем своим крепким, молодым телом, что всё видимое – этот синий горячий летний мир, и трава, и деревья – всё, всё, всё принадлежит ему и существует для него, человека, хозяина, колхозного парня Федора Гавриловича Крылова.

В этом огромное счастье, неколебимая радость. Он тогда запомнил её такой навсегда – неизмеримую, свободную нашу землю, когда стоял среди полей во весь рост и, оглядываясь кругом, счастливый, вдыхал полной грудью запахи простора, ветра, солнца, трав.

А сейчас было душно и неудобно лежать под пулями, уткнувшись в траву лицом. Ему бы идти сейчас среди этого летнего поля… но он не может подняться. Он даже пошевельнуться не может. За ним следят чужие, ненавистные люди. Если он поднимется, его убьют, отберут у него право делать то, что он хочет. Вот он хочет подняться, а они не дают. Но он на своей земле, среди своих трав, под своим солнцем – он не гость, он хозяин!.. Однажды, ещё мальчишкой, он долго простоял в сельской школе перед политической картой мира, поражённый тем, что понял, постиг вдруг своим мальчишеским умом: на карте, среди множества разноцветных маленьких пёстрых лоскутьев различных государств, он увидел свою большую страну. Она упиралась красными краями в два синих океана; снизу у неё были горы, пустыни и степи, а посредине – Москва. И его тогда охватило гордое счастье, что он живёт в этой стране, что он, как хозяин, может плавать по её океанам, взбираться на её снежные горы или жить где угодно, даже в самой Москве, А теперь у него хотят отобрать это право.

Здесь земля уже поругана. Враг истоптал её, и, может быть, поэтому на ней, негодующей, израненной снарядами, душно теперь лежать Федору Крылову.

Около него лежал старшина Алексеев.

– Слушай, старшина, – сказал Крылов, поворачивая голову так осторожно, что коснулся носом земли, прижался к ней щекой: так низко летели над ними пули, – где он там?

– Правее высоты, – сказал старшина.

А на высоте засели фашисты, и их приказано выбить оттуда. Выбить или уничтожить этих мерзавцев, засевших на той советской высоте, как дома. И пограничники шли в атаку, но этот пулемёт все спутал. Им пришлось залечь у подножия высоты. Пулемёт прижал их к земле.

– Пулемёт надо убрать, – очень отчетливо сказал где-то с другой стороны командир.

Командир ни к кому не обращался. Он только просто выразил вслух свои мысли, но Крылов послушно сказал:

– Есть, убрать! – И пополз вперёд. Ему почему-то показалось, что слова командира относятся именно к нему. В этом ничего не было странного, если коммунист подумал, что командир приказывает ему заткнуть глотку фашистскому пулемёту, который мешает всему подразделению атаковать высоту и выбить оттуда гитлеровцев.

– Аккуратней, – тревожно сказал вслед ему старшина. – Аккуратней, смотри, Крылов.

Когда он пополз полуденная духота словно навалилась на него. Он не прополз и десяти шагов, а гимнастёрка прилипла к спине, и ему пришлось задержаться, чтобы вытереть рукавом со лба пот. По дороге попался овражек. Крылов воспользовался им и, вскочив, побежал сгибаясь. Потом выполз в траву. Пулемёт теперь был от него с другой стороны и много ближе.

Пробравшись ещё несколько метров ползком, Федор прижался к земле.

«Всё, больше не могу, – подумал он, задыхаясь. – Не могу, не могу… Что не могу? А, доползти не могу… А надо! Доползти надо, вот что надо, вот что…»

Он так тяжело дышал, что травинки качались около его горячего раскрытого рта. И тогда, прижавшись к земле, зажмурившись от усталости, он вдруг отчётливо почувствовал, как сильно бьётся его сердце. Он даже услышал эти беспокойные удары, будто кто-то мягким бил его по ушам.

А его ждали. Бойцы лежали, прижатые пулями к земле. Ему надо было добраться до пулемёта, чтобы ребята могли идти на высоту и бить там врага.

«Но почему не стало слышно выстрелов, почему так тихо? Может быть, всё уже кончилось? Так вот, само по себе, кончилось, ведь бывает же, что неожиданно всё меняется. Может быть, высоту решили не брать или сделать это поручили другим, которые где-нибудь в другом месте готовятся, и ему уже не надо ползти к пулемёту? А может быть, пулемёта уже нет, его перенесли на другой участок? Как бы хорошо подняться сейчас во весь рост и оглядеться, размять затёкшие руки, потянуться, чтобы хрустнули суставы. Ах, как бы это хорошо!»

И тут опять ударил пулемёт. Били по нему, по Крылову.

Он увидел пулемёт и фашистов, лежавших около пулемёта. Он даже успел сосчитать – их было шесть. «Ничего, – зло подумал он, – всё равно я их уберу. Только бы доползти».

Вскоре он был от гитлеровцев на таком расстоянии, что можно было метать гранату. Он на секунду замер, отдышался и опять пополз. Он решил подобраться ближе, ещё ближе, чтобы ударить гранатой наверняка. Он привык всё делать наверняка и видеть то, что делает.

Он полз и полз, ничего не замечая, кроме травы, которая близко от глаз казалась сейчас высокой, как лес. Но он раздвигал этот мягкий лес локтями и тогда видел пулемёт и гитлеровцев.

Он почти достиг цели… Стрельба из пулемёта стала оглушительно близкой, он отчётливо видел лица фашистских офицеров, лежавших за пулемётом. Вдруг они заметили его, вскочили и молча кинулись к нему, чтобы скрутить ему руки. Тогда он поднялся им навстречу, и трава стала ему теперь ниже колен. Он выпрямился во весь рост и бросил гранату под ноги врагов, под пулемёт.

Тяжёлое пламя взрыва встало перед ним, толкнуло, и он упал.

Пограничники видели это. Они тоже поднялись во весь рост. Его бесстрашие окрылило их – и они пошли на высоту такие же гордые и сильные, как он.

Он лежал в траве, раскинув руки, как тогда, давным-давно и очень далеко отсюда, в родном Оглухинском сельсовете, на колхозном лугу, хозяин такой большой земли. А около него валялись разорванный в клочья кожух пулемёта и шестеро гитлеровцев.

И к нему пришло бессмертие. Родина стала у его изголовья и голосом доброй матери Фелицаты Ивановны тихо, заботливо и тревожно спросила:

– Умаялся, Федя?

И он сказал, силясь улыбнуться солнцу, воздуху, траве:

– Умаялся.

Пограничники, подбежав к нему, слышали, как он тихо прошептал окровавленными, распухшими губами:

– Умаялся…

Старшина Алексеев нагнулся над ним, подставил ухо, послушал и, выпрямившись, проговорил, вздохнув:

– Умаялся, говорит. Эх, душа ты, наш человек!