На противоположной стороне улицы оторвало угол двухэтажного дома, и пыль от кирпичей и штукатурки медленно оседала на тротуар. Ещё минуту назад этот дом был целёхонек, даже стёкла в окнах целы, и вдруг снарядом оторвало всю верхнюю часть угла, до самого карниза, и стало видно комнату, оклеенную зелёными обоями, бельевой шкаф, кровать, столик, распахнутую дверь и дальше, за дверью, ещё комнату с жёлтыми стенами, очевидно кухню, потому что видны были примус на столе, стопка тарелок и эмалированная кастрюля. Сержант-автоматчик, стоявший рядом со мной, выругался, когда случилось это, и вытер рукавом потное, усталое лицо. Он выскочил из соседнего дома, по которому стреляли с перекрёстка. Сержант тяжело дышал от волнения. Лицо его, с резко очерченными скулами, было тёмным от загара и усталости. Он был выше меня, и когда мы с ним выглядывали из подъезда на улицу, он жарко дышал над самым моим ухом. Улица казалась пустынной и вымершей.

Я дожидался своих пулемётчиков, застрявших где-то во дворе. У моих ног стояли две коробки с лентами.

Было за полдень, наступление началось в семь часов утра, но в городе мы пока заняли только вокзал, сахарный завод и несколько улиц на окраине.

Сержант был из другого подразделения, но я знал его фамилию. В начале весны, после большого наступления, мы получали награды, и тогда этому сержанту вручили орден Ленина. Среди нас он был один, кого удостоили такой высокой награды, и я запомнил, что его фамилия Рябов.

Наконец прибежали мои запыхавшиеся пулемётчики. Один из них принёс ещё две коробки с лентами, а второй, ефрейтор, пригнувшись, катил за собой станковый пулемёт. Мы развернули пулемёт в сторону перекрёстка, откуда стреляла вдоль улицы вражеская пушка. Рябов, стоя у стены, наблюдал за нами.

– А ну, дайте им жару, – сказал он.

Пушка держала под обстрелом всю улицу, но нам не удалось прошить из пулемёта бруствер, за которым она стояла: он был очень прочный, сложенный из мешков с песком.

– Эх, – нетерпеливо сказал Рябов, – не выйдет, видно, у вас, – и, оттолкнувшись от стены, побежал через улицу. По нему ударили из автомата, он упал на той стороне, и мне показалось, что его убили, но, полежав немного, сержант вскочил и, ловко прыгая через кирпичи, скрылся в воротах того самого, только что разрушенного дома.

Опять начала стрелять вражеская пушка, и снаряды проносились мимо нас, а мы ничего не могли поделать. Вдруг на перекрёстке раздался один и сразу же вслед за ним второй взрыв. Это уже никак не походило на выстрел. Это были взрывы противотанковых гранат, разметавших мешки с песком так, что стало видно и пушку, опрокинутую этими взрывами набок, и разбросанные вокруг неё гильзы, и снаряды, которые фашисты не успели израсходовать.

На перекрёстке уже стоял Рябов. Он что-то кричал нам, и я сразу понял, что это его рук дело: улица была наконец вся очищена. К Рябову подбежали шестеро автоматчиков, сидевших в соседнем доме, вероятно его товарищи, и все они, посовещавшись, двинулись дальше. Когда мы подкатили свой пулемёт к перекрёстку, их уже не было видно.

– Ишь ты, как он ловко их! – с восхищением сказал ефрейтор, разглядывая опрокинутую взрывом пушку. Я посмотрел вверх. Во втором этаже углового дома было распахнуто окно. Из него-то Рябов, вероятно, и швырял свои тяжёлые гранаты.

За шесть дней наступления мы прошли с боями больше ста километров и очень устали. У нас потрескались губы, лица опалило июльским солнцем, и гимнастёрки потемнели на спинах от пота и пыли. Всю прошлую ночь мы тоже шли и утром, лишь немного подремав за железнодорожной насыпью, завязали бой на подступах к городу.

Теперь было за полдень. Бой за город все разгорался, и то там то сям раздавались стрельба и взрывы. Пахло гарью, воздух был накалён солнцем.

Справа от нас, в той стороне, куда ушли автоматчики, началась сильная перестрелка. Прислушавшись, мы решили, что это, наверное, орудует наш неутомимый Рябов со своими друзьями, и покатили туда свой пулемёт. Пробежав улицу, мы свернули направо, потом ещё направо, на выстрелы. Пулемёт, гремя, подпрыгивал сзади на своих маленьких, словно от игрушечной тележки, катках. В кожухе плескалась вода, и мы один раз остановились, чтобы покрепче завинтить верхнее наливное отверстие.

Улица кончилась маленькой площадью. Там лихорадочно бил по нашим крупнокалиберный пулемёт: несколько пуль, ударившись о стену, рикошетом пролетели мимо нас, басовито жужжа, как шмели. Таких пуль нечего бояться: отскочив от стены, они теряют почти всю свою силу, и мы даже не пригнулись, когда пули прожужжали мимо нас. На углу толпились автоматчики. Один из них сидел спиной к стене и, разорвав до локтя рукав гимнастёрки, торопливо перевязывал сам себе руку. На его лице было испуганное и какое-то странно оживлённое выражение.

Среди автоматчиков стоял Рябов. Обернувшись, он сердито крикнул:

– Скорее, неповоротливые!

Крупнокалиберный пулемёт стрелял из подвала большого красного дома на той стороне площади. Мы увидели амбразуру, установили свой максим и ударили по ней. Вражеский пулемёт сразу умолк. Автоматчики, воспользовавшись этим, исчезли за углом вслед за Рябовым. С нами остался только раненый, всё ещё бинтовавший себе руку. По автоматчикам стали было стрелять из окон нижнего этажа, но они уже подбежали к дому, и я увидел, как Рябов ожесточённо кинул в окно одну за другой несколько гранат. Автоматчики вломились в дверь, стреляя на ходу.

Через несколько минут в доме всё кончилось, и из дверей, подняв руки, стали выходить фашисты. Они выходили друг за дружкой, выстраиваясь вдоль стены под окнами, пугливо оглядываясь и не опуская рук. Потом вышли автоматчики, но Рябова среди них не было.

Гитлеровцев набралось двенадцать человек, и у всех у них на животах висели круглые гофрированные банки противогазов, похожие на термосы. Автоматчики стали обыскивать пленных, у одного нашли парабеллум и ткнули ему этим парабеллумом в нос. Фашист, испуганно отшатнувшись, стал что-то быстро и умоляюще говорить по-немецки. Автоматчики засмеялись и отошли в сторону. Раненый перевязал наконец руку, поднялся и подошёл к своим товарищам. Как раз в это время из дома вышел Рябов. Он что-то сказал солдатам, и те, даже не оглянувшись на нас, пошли вдоль площади, держа наготове автоматы.

С гитлеровскими солдатами остался раненый. Повесив оружие на здоровое плечо, он стал деловито распоряжаться, кивком головы показал, куда надо идти, и пленные с готовностью, ловя каждый его взгляд, сейчас же послушно тронулись в нашу сторону, выстраиваясь на ходу парами. Один из них, шедший в первой паре, опустил руки и вопросительно поглядел на раненого. Раненый разрешил, и другие пленные тоже опустили руки.

Мы стояли на углу, когда эта процессия прошла мимо нас, косясь на пулемёт. Раненый остановился и попросил закурить. Пока мы свёртывали ему папироску, он критически глядел вслед удалявшимся фашистам, а они, заметив, что он отстал, беспокойно загалдели и остановились, поджидая своего конвоира.

– Ишь ты, – засмеялся раненый, подмигнув нам. – Какие дисциплинированные!

Закурив, он догнал их и кивком головы велел идти дальше.

Бой за город продолжался до вечера.

Враги пытались уйти за реку, но наши вышли к реке с двух сторон, охватили город, разбили наплавные мосты, и весь вражеский гарнизон сдался в плен.

Как только утихла стрельба, на улицах появились мирные жители. Они выбирались из подвалов и каких-то ям, вырытых во дворах, шли нам навстречу, лица у них были такие торжественные и счастливые, словно наступил один из больших наших праздников – Первое мая или годовщина Великого Октября.

В город входили обозы. Ревели тягачи, гремели колёса повозок, дымили кухни, мальчишки вертелись под ногами у солдат, женщины чистили поварам картошку, было шумно и многоголосо, сапёры уже начали строить мост через реку, и война сразу вдруг откатилась отсюда километров на тридцать. Гул её теперь слышался здесь далёким, приглушённым ворчанием.

Наша рота остановилась у реки, солдаты заполнили все ближние дома. Пока мы поужинали, на улице совсем стемнело и наступила ночь. Дом, в котором нам предстояло переночевать, был деревянный, одноэтажный, и во всех его комнатах на полу и на стульях, где только можно, спали солдаты. Я лёг на пол и услышал, что за перегородкой разговаривают. Там горела лампа, её жёлтый свет падал в нашу большую комнату сквозь щель полураскрытой двери.

– А вы у нас ночуйте.

– Нет, я пойду к своим.

– Кровать разберём…

– У вас и так полон дом…

Разговаривали тихо, с большими паузами, но я различал все слова.

– Где вы остановились-то?

– А тут, через четыре дома от вас. Бабушка там…

– У Крюковых. Да она, чай, и не узнала вас?

– Кажется, не узнала.

– Эко, слепая старуха.

Помолчали.

– А это я тогда письмо-то вам послал насчёт водопровода. Помните? Я говорю соседям: «Давайте напишем Ивану Петровичу, далеко ли тут?» И послали. Ну и спасибо, помогли. В каждом доме водопровод, очень культурно было. А то бегали к колонке. Зимой-то она обледенеет – не подойдёшь. А может, у меня ночуете?

– Нет. Электростанция сильно разрушена?

– Восстановим.

– Надо скорее восстанавливать всё хозяйство. В первую очередь железную дорогу. Чтобы узел и депо заработали через неделю. Помогите железнодорожникам. А потом электростанцию, завод. Осенью, имейте в виду, завод должен работать. Это дело вашей чести…

Голос говорившего был мне знаком, я только не мог припомнить, кому он принадлежит. От усталости в голове всё путалось, и я никак не мог вспомнить. Я чувствовал, что не засну, пока не узнаю, чей же это голос. Не вытерпев, я поднялся и, осторожно шагая через спящих, подошёл к двери.

За столом, подперев ладонью щеку, сидел старик, хозяин дома.

– Что не спишь? – спросил он, увидев меня. – Спи. Намаялись, чай, за день.

Тот, кто сидел ко мне спиной, оглянулся. Это был Рябов.

Я вошёл в комнату.

– Вот, – сказал старик, указывая на него пальцем, – наш депутат в Верховный Совет Республики… Пришёл… Вызволил из неволи… Слуга народа… Вспомнил меня и ко мне пришёл. А мне угостить его нечем. Он вот сам внукам моим гостинец – свой солдатский паёк сахару… – Старик часто заморгал глазами, голос его дрогнул.

Помолчали.

– А бывало полная чаша в доме-то была, – сказал старик и, тяжело вздохнув, махнул рукой.

– Будет, – сказал Рябов уверенно. – Потерпи. Будет.

– Верно? – спросил старик. – Будет?

– Верно, – сказал Рябов. – Верно.