Серым мартовским утром хоронили двух рабочих-голландцев. Они ремонтировали танки и умерли от голода.

Два пленных советских танкиста, одетые в синие порванные комбинезоны, стояли посреди двора и мрачно смотрели, как мимо них провезли на телеге то, что осталось от этих покорных, безропотных бедняг, запакованных в плоские нестроганые ящики, похожие на те, в которых возят крупнокалиберные снаряды.

Голландцев давно увезли за ворота, а два пленных советских танкиста, Лука Горячев и Анохин, всё ещё стояли посреди двора и смотрели вслед телеге.

Рядом с ними был юркий человечек с клетчатым платком на шее. Лицо человечка было такое расплывчатое и мутное, будто вылепили это лицо из глины, а вылепив, провели мокрой тряпкой и стерли, смазав все черты. Самым примечательным у него был коричневый клетчатый платок на шее.

– Земляки? – спросил он.

– Нет, не земляки, – сплюнув, сказал Лука. – Я бы удавился, если бы узнал, что ты у нас в Москве жил.

Они с Анохиным были много выше ростом и моложе человечка с клетчатым платком и теперь насмешливо, с презрением смотрели на него сверху вниз.

– Как же так? – пожал плечами клетчатый платок, пропустив мимо ушей замечание Луки. – Все мы оттуда, из Россия, и я и вы. Я очень долго учил русских детей немецкому языку в городе Энгельс.

– Ты что же, – спросил Лука, – танкист?

– Нет. Но я буду с вами.

– Чтобы не убежали? – спросил Анохин.

Хихикнув, клетчатый платок потёр щёку ладонью.

– Удивляюсь, – сказал Лука, обращаясь к Анохину, – как это такой гниде доверяли учить советских детей!

Клетчатый платок и на этот раз не обиделся. Он только хихикнул.

– Вас что же, раненых взяли? – спросил он.

Лука ответил, рассматривая его:

– А ты думал, сами пришли?

…Их пригнали сюда рано утром, когда ещё было темно. Но рабочие в бараке уже проснулись и жадно ели что-то из железных банок. И Луке с Анохиным тоже дали такие же банки и по ломтику хлеба. В банках был суп из картошки, сваренной вместе с шелухой, чтобы было сытнее. Они выхлебали эту сизую тёплую жижу, оставляя картошку, а потом размяли палкой картошку и съели её вместо второго. Так делали все, кто тут был. Потом они посидели в вонючем бараке, болтая свешенными с нар ногами и разглядывая собиравшихся на работу людей.

Луку и Анохина взяли сюда для того, чтобы испытывать отремонтированные танки. Когда в концлагере им предложили это, Лука спросил Анохина:

– Ну, как ты думаешь?

Анохин понял и, скромно потупясь, ответил:

– Давай попробуем.

И вот теперь они стояли посреди двора и смотрели, как мимо них провезли двух голландцев, умерших с голоду.

– Ну ладно, веди к машинам, – сказал Лука клетчатому платку.
Клетчатый платок объяснил ему по дороге:

– Всего шесть танков. Сперва вы обкатаете русский. Я должен предупредить вас, что это первый танк, который нам удалось отремонтировать.

– Кому нам? – глухо спросил Лука.

– Им, – поправился клетчатый платок.

«Чёрт его знает, какой он липкий», – брезгливо подумал Лука.

– Эту машину приехал осматривать представитель Круппа. Сам Крупп интересуется этой маркой, – любезно и развязно болтал клетчатый платок, вертясь около Луки.

– Ещё бы! – сказал Лука, отстраняя его с дороги.

– Вы должны показать этот танк во всю его мощь, – сказал клетчатый платок, отскакивая в сторону. – Комендант сказал, что накормит вас после этого хорошим обедом.

– Поглядим, – неопределённо сказал Лука.

Вдруг он остановился, прислушиваясь. Где-то едва слышно, но густо гудели разрывы. Это было похоже на первый гром, который неумолимо надвигается вместе.

– Слышишь? – спросил Лука у Анохина.

Разрывы всё гудели.

– Далеко до фронта? – обратился Лука к клетчатому платку.

– Двести километров.

– Врёшь, – сказал Лука. – Это вчера было.

– Ну, сто шестьдесят.

– Скоро будет меньше, – уверенно сказал Лука, трогаясь дальше.

– Нет, не будет! Нет, не будет! – закричал клетчатый платок, испуганно забегая то справа, то слева перед Лукой.

– Будет, – твёрдо сказал тот.

Тогда клетчатый платок подбежал к нему и, брызгая слюной, подпрыгивая, кривляясь в страшной злобе, тоске и отчаянии, захрипел:

– И вы тоже пропадёте. Тоже. Вы сами согласились работать. И вы пропадёте… Пропадёте, пропадёте…

– Ну что ж, – сказал Лука. – Не колдуй…

В это время Анохин схватил его за руку.

– Лука, – растерянно сказал он, – смотри-ка, Лука. Это же наша машина, смотри-ка! – и опрометью побежал к одному из танков, стоявших под деревьями.

Их было шесть, шесть отремонтированных немецких танков, а самый крайний – «тридцатьчетвёрка» был их. Его заново покрасили, и на бортовой стенке, под башней, на белом кругу корячилась чёрная свастика. Она крепко вцепилась в танк, словно клещ. Анохин, увидев эту фашистскую свастику, остановился и с минуту растерянно смотрел на машину. Потом он сорвался с места и долго бегал вокруг неё, любовно похлопывая ладонями по броне, трогая пальцами крупную чешую гусениц. И хотя танк был вновь выкрашен на немецкий лад, Анохин всё равно видел свою «тридцатьчетвёрку» такой, какой повёл её в последний рейс, – обшарпанную, местами помятую осколками. Вот тут на ней было написано: «За нашу Советскую Беларусь!». Эту «тридцатьчетвёрку» немцы выкрасят ещё девяносто девять раз – он всё равно без ошибки найдёт, где были написаны эти простые, от всего сердца слова и номер на башне.

Потом Анохин вспрыгнул на броню и, задержавшись на мгновение над люком, радостно взглянув на Луку, засмеялся.

Лука стоял, ссутулясь, перед машиной, и руки его безвольно были опущены вдоль туловища, точно он безропотно ждал, что «тридцатьчетвёрка» сейчас качнёт башней, как головой, и клюнет его орудием.

Да, это была их шестнадцатая, с лозунгом по борту: «За нашу Советскую Беларусь!» Последний раз они с Анохиным вошли на ней в прорыв, и там произошло это. Они раздавили фашистскую пушку вместе с расчётом, а вторая пушка в это время ударила сзади по башне. Танкисты потеряли сознание, и когда они очнулись в немецком госпитале, то подумали, что и машина погибла.

А теперь они должны были испытывать свою «тридцатьчетвёрку», отремонтированную немцами. И не они, а немцы поведут её в бой…

– Вы её покажете на всю её мощь, – сказал клетчатый платок, дружески беря Луку за локоть.

– Уйди, – сказал Лука, оттолкнув его, и полез на танк.

Клетчатый платок забрался вслед за ним.

Лука спросил:

– Куда выезжать?

– За ворота налево. Там ждёт комиссия.

– А направо что будет, фронт?

– Ты не дури, не дури! – тревожно поглядывая на него, закричал клетчатый платок.

Лука нехорошо засмеялся ему в лицо.

– Анохин, друг, – сказал он, нагнувшись, – поехали! Знаешь, куда ехать?

Анохин кивнул головой.

Клетчатый платок торчал над танком, высунувшись из люка.

Машина, сыто урча, вышла за ворота и… круто свернула направо.

– Куда? – закричал клетчатый платок, нагибаясь. – Спутали! Назад!

Лука взял его за шиворот и подтянул к себе.

– Старый щенок! – сказал он и ударил наотмашь свободной рукой.

Клетчатый платок взвизгнул. Ему, наверное, показалось, что его очень долго бьют, хотя Лука ударил только один раз и стукнул затылком о замок орудия. Вырвав пистолет, Лука вытащил человечка наружу и захлопнул люк.

– Газуй! – крикнул он Анохину.

Машина резко прыгнула вперёд.

– Спокойнее! – крикнул Лука.

Клетчатый платок цеплялся за броню, плача и визжа. Лука, высунувшись, поглядел на него, засмеялся.

– Тряхни! – крикнул он Анохину.

Анохин круто рванул машину вправо, потом выровнял, и клетчатый платок ссыпался с брони на дорогу, словно его сдуло ветром, тем самым ветром, который ударил Луку по лицу, когда он высунулся из машины. Лука расправил плечи и вздохнул, и рот сразу стал полон ветра, такого ощутимого, плотного и свежего!

Лука спрыгнул в машину и поглядел на спидометр. Стрелка тряслась за цифрой «шестьдесят».

– Хорошо, – сказал Лука и показал Анохину на телеграфные столбы. – Ударь, друг!

Перевалив через кювет, машина ударила лбом по телеграфному столбу. Столб свалился, порвав все провода, а они опять вылетели на дорогу. Снег, смешанный с грязью, жижей валил из-под гусениц. Стрелка спидометра опять затряслась за цифрой «шестьдесят».

Они нагоняли обоз. Сперва эти шесть военных фургонов были маленькими, и казалось, что танк стоит на месте, лихорадочно дрожа и встряхиваясь, а шесть военных фашистских фургонов летят ему навстречу задом наперёд, всё увеличиваясь и увеличиваясь на серой дороге. Солдаты, правившие лошадьми, услышав рёв танка, стали сворачивать в сторону.

– Ударь, друг! – крикнул Лука и зажмурился.

И сейчас же машина качнулась. Что-то взвыло, затрещало под гусеницами…

Лука открыл глаза, когда рёв мотора стал однотонно, с какой-то свободной облегчённостью нарастать снова…

До фронта, по мнению Луки, оставалось не больше восьмидесяти километров.

На дороге показалась легковая машина. Сбоку, над крылом, развевался эсэсовский флажок. Машина шла навстречу танку.

Нагнувшись к Анохину, Лука крикнул:

– Ударь, друг!

Танк шёл правой стороной, как бы уступая дорогу легковой машине. Вдруг он вывернул на середину. Мелькнул радиатор, искажённое лица шофёра-солдата, рядом с ним – выхоленное, надменное, старческое, в высокой офицерской фуражке – и всё это исчезло под танком. Он только приподнялся разъярённым медведем, подминая под себя машину, и, опять упав на лапы, будто сразу забыв о ней, полетел по дороге, ревя и разбрызгивая грязь. Страшен он был и неукротим.

Остроконечные крыши немецкого городка давно виднелись на горизонте, темнея на сизом мартовском небе наподобие огромной гребёнки с выломанными зубьями. Танк свернул в сторону и обогнул городок по грядам. Его появлению в предместьях прифронтового городка не придали никакого значения. Это было на тридцатой минуте его бега. Но, выезжая на дорогу, «тридцатьчетвёрка» встретилась с грузовиком, на котором сидели гитлеровские солдаты; на животах у них висели чёрные автоматы, и они держали руки на автоматах, как на перекладинах. Танк сшибся с грузовиком в лоб и немного задержался, чтобы совсем разделаться с ним. Грузовик был тяжёл. Он медленно рушился набок, вываливая из кузова зелёных, как лягушки, фашистов.

А на сороковой минуте Лука и Анохин увидели пушку. Она караулила их под деревом. Около неё суетилась прислуга, разворачивая её навстречу ревущей машине.

– Теперь всё, – спокойно сказал Лука. – Теперь нам не проскочить. – И крикнул Анохину: – Давай прямо, друг!

Танк, ревя, перекинулся через кювет. Но, прежде чем он сел на пушку, раздался её выстрел. Подмяв пушку вместе с расчётом под себя, судорожно задрожав, танк замер, вздыбившись, и успокоился.

И возникла большая тишина. Пахло маслом, жжёной резиной, гарью.

– Открывай нижний люк, – нетерпеливо сказал Лука, тормоша Анохина. – Слышишь ты меня, открывай!

Анохин виновато улыбнулся и покачал головой. Было очень приятно сидеть в тишине. В ушах что-то звенело, очень тонко и нежно, как серебряные колокольчики, которые иногда слышатся в широком поле над спеющими хлебами в знойный июльский полдень. Или так звенят жаворонки в жарком сизом небе? Или цикады в траве?.. Но Лука толкнул его к люку, и они оба выбрались из танка.

На следующий день все рабочие завода, с которого Лука Горячев и Анохин угнали отремонтированный танк, были выстроены по приказу коменданта во дворе. Перед ними в грязи валялись две пары ботинок, две куртки, две рубахи, двое штанов.

– Двое русских вчера попытались убежать на танке, – сказал комендант рабочим. – Наши артиллеристы подбили их на первом же километре, как самых последних собак. Вот их одежда, – он презрительно скривил губы, – вам она, наверное, знакома.

Тряпье, валявшееся в грязи, было действительно знакомо рабочим: это были костюмы двух бедняг голландцев, умерших от голода.

Танкисты были в комбинезонах.