Почту принесли в полночь. Когда письма были разложены по взводам, писарь вопросительно поглядел на телефониста, тот – на командира роты, и капитан, поняв их молчаливый вопрос, утвердительно кивнул головой.

Командир только что вернулся с поверки взводов и сидел возле печки на нарах, отогреваясь. Дымил, посапывая трубочкой, вытянув растопыренные пальцы к огню.

Телефонист стал вызывать посыльных из взводов за почтой.

Когда руки отогрелись, командир провёл тёплой ладонью по щекам, спохватился: «Не брит, а завтра праздник» – и позвал ординарца:

– Сидоренко, есть горячая вода?

Четвёртый раз годовщина Октября проходит так вот – в бою. Первый праздник встречали у истоков Волги, возле Селижарова. А теперь далеко ушли: в чужой, нерусской земле вырыли себе окопы – Пруссия!

Бреясь, подумал: «А как сейчас дома, в Москве? Люди, наверное, только что вернулись с торжественных заседаний. Весь город, как полагается, убран красными полотнищами, флаги свешиваются над воротами и подъездами домов. Жаль только, что нет иллюминации: город ещё затемнён. Но спать в эту праздничную ночь москвичи будут спокойно: далеко отогнаны фашистские орды, далеко ушли советские солдаты, преследуя врага…»

Стали приходить посыльные из взводов.

Все они были с оружием, в касках, и на многих поверх шинелей были накинуты шумящие при ходьбе плащ-палатки.

Писарь раздавал письма. Посыльные, получив их, быстро и нетерпеливо просматривали конверты, и многие, найдя заветное письмецо, пристраивались тут же читать его. Кто тянулся поближе к столу, где горела походная лампа, сооружённая из снарядной гильзы, кто присаживался на корточки возле печи, к отсветам её неровного, шаткого пламени.

«Койнов, – думал командир, глядя на высокого седеющего солдата, который, щурясь, с улыбкой читал возле его стола письмо, – из Сибири получил. Сейчас у них, наверное, уже снегу навалило порядочно и морозец. А небо вызвездило, и по всему селу в окнах горят приветливые огоньки. Жена Койнова, наверное, испекла для ребятишек праздничный пирог, и он лежит на столе, прикрытый чистым полотенцем, стынет…»

– Ну, что пишут? Как ребятишки? Все здоровы? – спросил он.

– Ничего, товарищ капитан, спасибо. – Койнов, улыбаясь, неторопливо сложил письмо и спрятал его в карман.

– А пирог она им испекла для праздника?

– Да, надо думать, испекла, поди.

– Ребятишкам, чтобы праздник почувствовали, обязательно надо пирог.

– Так ведь и нам с вами не мешало бы пирога-то отведать. – Койнов, оправив шинель, разобрав складки под ремнём, постоял немного, глядя, как капитан бреется. Потом с некоторым сожалением спросил: – Разрешите идти?

– Да, идите.

Письмо от жены лежало тут же, на столе. Капитан нарочно не распечатал его, загадав, что сделает это лишь тогда, когда приведёт себя в порядок: побреется, почистит сапоги и брюки, на которые налипла грязь, подошьёт к гимнастёрке чистый подворотничок.

Весь вечер сегодня он провёл в третьем взводе. Позиция этого взвода была неудачной. Решено было выдвинуть его вперёд, чтобы лучше просматривались фашистские окопы. Теперь он сделал это, и третий взвод, заняв по его указаниям высоту, спешно окапывался там. Ночь была очень тёмной, но фашисты почти не жгли ракет. Это было на руку: легче окапываться. А фашистам будет «хороший подарочек» ради нашего праздника, когда завтра, продрав глаза, увидят под самым своим носом свежие окопы. Туговато им теперь придётся. Наши окопы теперь будут на самой вершине холма, а у них – под горой. Они, как крысы, замечутся под пулями третьего взвода. Пользуясь тем, что этот участок плохо просматривался, они так обнаглели, что стали приезжать на передний край верхом на лошадях. Пусть-ка теперь попробуют приехать!..

…Последним пришёл за письмами солдат третьего взвода Силин.

Это был скуластый спокойный широкоплечий человек, крепкий как дуб, и фамилия Силин очень шла к нему. Он был без шинели. Ватник его, подпоясанный ремнём, был запачкан той же грязью, что и брюки капитана. С одного бока на ремень были подвешены тёмные шершавые яблочки гранат, с другого, в сумке, – круглый автоматный диск, немного оттягивавший ремень книзу.

Бреясь, капитан внимательнее, чем к другим, пригляделся к нему.

Получив письма, Силин озабоченно перебирал их в руках. Горько улыбнувшись, он растерянно огляделся по сторонам.

– Опять нет? – спросил капитан, поймав его взгляд.

– Нету, – вздохнув, сказал Силин.

– Не горюйте, всё будет хорошо, – сказал капитан. – Верьте мне.

Вот уже месяц прошёл, как Силин не получил из дому ни одного письма. А до этого ему написали, что дочка больна воспалением лёгких.

– Как там фашисты? – спросил капитан.

– Ничего, – глядя в одну точку, ответил Силин. – Только догадались, наверно. Светить стали часто и стреляют. Всю дорогу ползти пришлось. – Он помолчал, вздохнул. – А письма нет…

– Не горюйте, – сказал капитан.

– Спасибо, – глухо отозвался Силин. – Вы же знаете…

– Знаю, – сказал капитан.

Они были земляками, хотя и не виделись до войны ни разу: Москва велика!

Силин ушёл, ссутулясь, тихо притворив за собой дверь. Было слышно, как он сказал что-то солдату, стоявшему у входа в блиндаж. Наверно, про письмо.

Побрившись, капитан пошёл умываться. Вода была холодная. Он долго, с удовольствием фыркал и плескался, подставляя пригоршни под кружку, из которой поливал ему ординарец. К тому времени грязь на брюках уже подсохла, и он стал чистить их, а когда привёл наконец себя в порядок и сел читать письмо, ночь уже кончилась.

Наступал рассвет, медленный и серый. Сзади, над озером и прибрежными кустами, скрывая их, плотной сизой завесой лежал туман.

Силин, выйдя от командира роты, постоял немного возле дверей, привыкая к темноте. Когда в сырой ноябрьской ночи его глаза стали различать силуэты деревьев, стены разрушенного фольварка, он вскинул автомат на ремень и пошёл вдоль оврага, скользя по глинистой тропке, роняя плечом с веток кустарника капли прошедшего ночью дождя. Было тихо. Изредка лишь впереди простучит пулемёт, пролетят над землёй, словно вперегонки, светящиеся точки пуль да неслышно раздвинет на несколько секунд плотную ночную тьму стремительно взлетевшая вверх ракета.

Выйдя к фольварку, Силин пролез сквозь разломанный снарядами забор, вдоль которого росли цепкие, колючие кусты боярышника, и спрыгнул в траншею. Здесь никого не было. Он пошёл по траншее, держа автомат в руках, чтобы не выпачкать его в глине.

В кармане лежали письма. Для него среди них не нашлось даже маленькой открытки. Хотя бы два слова: живы, здоровы. Ему бы и этого хватило. А сейчас было горько и беспокойно.

Траншея кончилась. Это была та самая траншея, которую сегодня покинул их взвод, чтобы продвинуться, как приказал капитан, вперёд.

Силин постоял, осторожно вглядываясь в темноту. Потом вскарабкался на бруствер и побежал, пригибаясь, по полю. Взметнулась в небо ракета. Он упал, распластался на сырой земле, плотно прижался к ней всем телом. А когда свет ракеты померк, побежал дальше.

Весь взвод уже окопался. Солдаты теперь стояли где по пояс, где по самые плечи в земле, соединяли свои индивидуальные позиции ходами сообщения. Разговаривали мало. Он прополз мимо каждого окопа, шёпотом называя фамилии, роздал письма.

Его окоп был на самом фланге. Взявшись за лопатку, он принялся остервенело выбрасывать землю, стараясь хоть этой работой заглушить в себе тоску и обиду.

Когда занялся белый день, Силин сидел в своём окопчике, поглядывая на вражьи позиции, выискивал, куда бы стрельнуть с толком.

Соединить свой окопчик с другим он не успел. Фашисты, увидев свежевырытую землю на холме, совсем взбеленились. Только махнешь лопаткой, сейчас же поднимают самую отчаянную стрельбу. «Ладно, – решил Силин, – отсижусь до потёмок, а там прокопаюсь к соседу. Благо до него всего каких-нибудь семь шагов».

А фашистам, видать, очень не по вкусу пришлось, что советские солдаты выбрались на высотку, – они стали бить по высотке из миномётов и орудий, и окопчик Силина несколько раз засыпало землёй. Отплевываясь и отряхиваясь, протерев глаза, поправив каску, он вновь и вновь вглядывался во вражеские позиции. Скоро оттуда выбрались зелёные фигурки с автоматами и побежали к высотке под прикрытием артогня, который стал ещё гуще, так что вся высотка, окутавшись пылью и дымом, ходуном, казалось, ходила от разрывов. Силин разложил возле себя гранаты, осмотрел автомат и сказал себе хрипловатым от волнения голосом:

– Ну, держись, Силин!

И только он произнёс это, оглядываясь, как фашистов, бежавших к высотке, начало чем-то подкашивать, и все они, кто ещё не упал, будто повинуясь настигшей их неумолимой силе, повернули назад. И тогда удивлённый Силин услышал справа и слеза от себя яростный стук пулемётов и увидел, что снаряды плотнее, чем на высотке, начали ложиться по фашистским окопам и по лугу, где бежали враги.

И тогда с волнением, вдруг охватившим его, Силин подумал: «Это капитан наш жизни фашистам даёт» – и представил, как командир, полночи провозившийся с ними здесь, а потом брившийся у себя в блиндаже, стоит сейчас на НП, а рядом с ним артиллеристы и миномётчики передают по телефону команды на свои батареи. И те, разрывая тишину, бьют по фашистам страшным беглым огнём, ставят непроходимую завесу перед высоткой, а с флангов косят, захлёбываясь в остервенении, пулемёты других взводов…

Полчаса спустя все утихло. Силин, прислонившись плечом к окопу, вытащил из вещевого мешка хлеб и консервы и, поглядывая, не высунется ли где-нибудь фашист, стал закусывать.

Вдруг за спиной зашуршал песок. Силин вздрогнул, оглянулся, и в это самое время к нему в окопчик спрыгнул капитан. Отряхнулся, весело поглядел на бойца, растерянно застывшего перед ним, подмигнул в сторону гитлеровцев.

– Ну как они, очень, видать, перепугались?

Силин сказал, откашлявшись:

– Так что, товарищ капитан, позиция очень удобная, – и похлопал по автомату: – Двоих они уже не досчитались вот от этого «орудия»!

– Хорошо, – сказал капитан. – Благодарю от имени Родины, – и протянул руку солдату: – Поздравляю вас с праздником, товарищ Силин… С праздником и с хорошими вестями.

Он, не торопясь, полез в карман гимнастёрки и достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги.

– Вот что пишет мне жена про вашу дочку: «Я ходила по тому адресу, который ты прислал мне, и всё узнала. Девочка была очень больна, и я помогла, как ты велел, достать ей пенициллину, и теперь она совсем поправилась. Жена уже послала ему три письма, и почему он ещё не получил их – удивительно. Наверное, получит все сразу. Мы тоже так иногда получаем…» – Ну, а остальное – это уже для меня лично, – сказал капитан, пряча письмо в карман.

У Силина затуманилось в глазах. Он часто заморгал и, выронив хлеб, вытянул руки по швам.

– Товарищ капитан, – сказал он дрогнувшим голосом и, отвернувшись, вытер глаза рукавом измазанной в земле гимнастёрки.

– Ладно, – сказал капитан, похлопав его по плечу. – Воюйте, товарищ Силин. Всё будет хорошо.