К утру мы без единого выстрела перевалили через первый хребет Альп и спустились в долину. Всюду были виноградники и сады. Фрукты уже поспели и оттягивали книзу ветки деревьев. То там то сям виднелись постройки. Фашисты подожгли некоторые из них, и теперь они медленно догорали.

Долина была забита войсками.

Вдалеке также виднелись горы, и войска двигались туда, со всех сторон стекаясь на широкую асфальтированную дорогу. Говорили, что только по этой автостраде можно перейти через те горы. Их снежные вершины были ещё так далеко, что если долго смотреть, они вдруг исчезали, словно растворялись в тёплом воздухе.

Откуда-то из-за виноградников выехала конница, и нам волей-неволей пришлось сделать короткий привал. Кавалеристы ехали шагом, ослабив поводья. Грудь и бока лошадей темнели от пота.

Лабушкин во все глаза смотрел на проезжающих мимо него кавалеристов: надеялся встретить земляков.

– Откуда, станичники? – кричал он, растянув в улыбке и без того довольно большой рот.

Ему отвечали:

– С Дону!

– Черти! – ругался Лабушкин. – Сказать даже не могут как следует. С До-о-ну! – передразнил он. – Будто я сам не вижу!

Койнов и Габлиани сходили в соседний сад, принесли полные пилотки персиков, и, дожидаясь, пока проедут казаки, мы ели душистые, сочные, с прохладной кожей и ещё тёплые внутри от солнца плоды.

Койнов, оглядываясь, говорил:

– Теперь кругом, куда ни пойди, всё будут горы, горы и горы.

– У нас лучше, – убеждённо сказал Габлиани. – Приезжай к нам в Сванетию, не пожалеешь.

– У вас всё лучше, – покосился на него Лабушкин. – Всё, – повторил он. – Разве у вас такие персики? У вас каждый персик с арбуз, не меньше.

– Если рассуждать логически, то твои степи, Иван, не менее скучны, чем горы, – проговорил Береговский.

– Сравнил! – воскликнул Лабушкин. – Вот уж сравнил! – И они начали спорить.

Они всегда спорили. Мне казалось, что стоило им увидеть друг друга, как каждый из них сразу же начинал ломать голову: о чём бы поспорить.

– Всякому свое, – заметил Койнов, прислушиваясь к их разговору. – По мне, так лучше нашей тайги, кажется, и нет ничего.

Койнов, этот добрый рассудительный таёжный охотник, был много старше каждого из нас, и с ним всегда было легко и приятно разговаривать. Где-то в Сибири у него остались жена и пятеро детей. Воевал он с сорок первого года, был трижды ранен, награждён двумя медалями «За отвагу» и орденом Славы III степени.

Мы тоже все воевали и тоже имели награды. Но больше всех имел наград Габлиани. Это был храбрый солдат: он всегда шёл впереди.

– А по мне, хоть провались они, все эти горы, – сказал Лабушкин и сплюнул. – Я одним этим перевалом сыт. До самого неба долезли, а замёрзли там хуже, чем на Северном полюсе.

В это время нашему полку приказали срочно грузиться в машины. Они поджидали нас в соседнем проулке между садами. Надо было двигаться вперёд, к перевалу, где засели фашисты, перегородив дорогу. Вся армия двигалась на этот перевал, и нашему полку было приказано к утру сделать дорогу свободной.

– Теперь мы согреемся, – сказал Лабушкин.

Машины друг за дружкой выезжали на автостраду и сворачивали в сторону гор. Всюду было полно войск, но нам уступали дорогу. Мы ехали довольно быстро и скоро начали брать подъём: долина со своими виноградниками и садами осталась позади.

Некоторое время машины мчались вдоль ущелья. Потом дорога круто вынесла нас вверх, неожиданно повернула в обратную сторону, только всё неуклонно вверх и вверх, и снова мы увидели зелёную долину, лежавшую теперь далеко внизу. Проехали немного и опять свернули в ущелье. Никаких войск, кроме нас, на дороге уже не было. Бурые отвесные горы всё теснее и теснее обступали нас. Стало сумрачнее и холоднее.

Наконец машины остановились. Тут нас поджидали разведчики: их отправили сюда ещё утром. Они сказали, что дальше ехать нельзя: впереди завал, за которым начинается оборона фашистов.

Командир полка, приехавший с нашей ротой автоматчиков, поставил задачу: мы должны пройти к гитлеровцам в тыл, то есть сделать то, на что они совсем не рассчитывают, так как знают, что кругом на десятки километров громоздятся непроходимые горы.

– Они думают, – сказал полковник, – что если горы вообще непроходимы, так они непроходимы и для нас. А тут уже побывал Суворов со своими солдатами, и он не зря сказал тогда: «Где олень пройдёт, там и солдат пройдёт. А где олень не пройдёт, и там русский солдат пройдёт». Вы ведь знаете, товарищи, как тогда прошли его солдаты через Альпы.

Мы знали, но всё-таки нервничали – первый раз участвовали в такой операции.

Ниже дороги, по тропе, можно было незаметно подойти к тому месту, где засели фашисты. Разведчики побывали там. На тропу нужно было спуститься, обвязавшись канатом.

Первым спустился Габлиани.

– Осторожнее, слушай, – немного побледнев, сказал он Лабушкину, державшему канат ближе всех к пропасти. Береговский лёг животом на камни и стал следить, как идёт дело. Мы осторожно отпускали канат до тех пор, пока он не обвис в наших руках.

– Всё, – сказал Береговский, вставая и отряхиваясь. Он не спеша выбил трубочку, заботливо спрятал её в карман и стал дожидаться, когда мы выберем канат обратно.

– Потом спустите Лабушкина, – сказал он. – Слышишь, Лабушкин? Ты только не смотри вниз. Спускайся так, будто лезешь с сеновала.

– Ладно, ладно, – отозвался Лабушкин. – В степи тебе не пришлось бы спускаться на верёвке в какую-то дыру.

Когда я встал ногами на тропу, отвязал от пояса канат и вытер рукавом вспотевший лоб, рядом с собой я увидел Лабушкина и Габлиани. Лабушкин доказывал, что на свете было бы гораздо веселее и удобнее жить, если бы не было никаких гор.

– Что ты понимаешь! – возмутился Габлиани.

Тропа была узкая. На ней даже вдвоём было бы трудно разойтись. Справа поднималась отвесная стена, слева была тёмная пропасть. Где-то в глубине этой холодной узкой щели беспокойно и глухо ревела река.

– Хорошее местечко, чёрт бы его побрал, – проговорил Береговский, когда мы тронулись, – нечего сказать, хорошее местечко.

Мы все жались к стене, боясь взглянуть влево. Только Габлиани посвистывал как ни в чём не бывало. Здесь ему было, кажется, не хуже, чем в долине. А мы почувствовали себя в безопасности, лишь когда вышли на площадку, где росли огромные лиственницы.

Фашисты были теперь прямо над нашими головами. Они и не подозревали, что здесь можно подойти к ним так близко: этот участок у них совсем не просматривался, и из дотов не раздалось ни звука.

Мы свернули в сторону и пошли меж толстых шершавых стволов деревьев, километра через три начался песчаный склон, кое-где поросший кустарником. Мелкие камешки и песок, шурша, посыпались из-под наших подошв.

Взбираться по склону было не трудно и не страшно, только дышать стало немного тяжелее. Но склон скоро кончился. Габлиани уже взбирался на отвесную скалу, преградившую нам путь, и все, задрав головы, смотрели, как он медленно лезет всё выше и выше, с уступа на уступ, иногда замирая и осторожно нащупывая руками, за что уцепиться.

К его поясу был привязан канат. Взобравшись на склон, Габлиани втащил за собой Лабушкина.

Дальше пошло быстрее.

У Габлиани руки были разодраны в кровь и, наверное, очень болели, потому что он всё морщился и держал их немного на отлёте, растопырив пальцы. Койнов, наш санинструктор, смазывал руки Габлиани йодом и накладывал повязку.

Я посмотрел вниз. Огромные лиственницы, под которыми мы недавно проходили, теперь были величиной со спичку. У меня стала кружиться голова, и я поскорее отвернулся.

Лучше было смотреть вперёд.

Со скалы было далеко видно вокруг. Впереди лежали снега. Было ветрено, и хотя солнце по-прежнему ярко светило с высокого синего неба, стало намного холоднее.

Мы обвязались канатами и долго шагали по снегу, ослепительно сверкавшему вокруг. А дорогу нам то и дело преграждали прозрачные ручьи и глубокие расщелины в голубоватом искристом льду.

Уже начинало смеркаться, когда мы прилегли на снег отдохнуть и поесть сухарей, которые были у нас в карманах.

– Я знаю, как делать из сухарей пирожное, – сказал Береговский. – Надо смочить сухарь тёплой водой, потом намазать сливочным маслом, густо посыпать сахарным песком – и готово. Помнишь, Койнов?

Койнов кивнул, с хрустом грызя сухарь. Потом сказал, оглядываясь:

– Оленю-то сюда, однако, и верно не забраться. А мы, брат, вона – залезли.

– Всё-таки, если бы я не был солдатом, – сказал Лабушкин, – меня бы ни на каких канатах не затащили на эту гору.

Мы старались укрыться от ветра, повернувшись к нему спиной. Но и тогда не покидало ощущение, будто тебя продувает насквозь. Мы все очень устали.

– В детстве я читал какой-то рассказ, в котором описывается, как собака спасает где-то здесь, в Альпах, заметённого снегом мальчика, – сказал Береговский после некоторого молчания.

– Всё это ерунда, – возразил Лабушкин. – К нам это не имеет никакого отношения. Нас-то не заметёт. Во всяком случае я не согласен, чтобы меня тут замело. Суворовских солдат не замело, и меня не заметёт.

Спускаться было легче, и к темноте мы бы уже вышли в тыл фашистам, если бы не переправа через пропасть. Мы подошли к ней, когда ледник остался позади. Пропасть лежала между скал. Габлиани смотал канат и кинул его через пропасть, как это делают пастухи, когда хотят поймать в табуне необъезженную лошадь. Канат перелетел на ту сторону и соскользнул с камня, за который мы рассчитывали захлестнуть петлю. Габлиани выругался. Забинтованные руки плохо слушались его.

– Ты не волнуйся, – посоветовал Береговский.

Габлиани не ответил. Он даже не оглянулся, так он был зол. Тогда Лабушкин подошёл к товарищу.

– Тебе трудно, Дадико. Дай, я заарканю. Как-нибудь… в степи это тоже бывает.

Он подошёл к краю пропасти с канатом в руке. Прищурясь, словно прицеливаясь, смерил расстояние и, вдруг резко откинувшись всем корпусом назад, швырнул канат через пропасть. Бросок был энергичный и точный, и петля затянулась на камне. Второй конец мы закрепили на своей стороне.

– Кто первый? – спросил я.

Береговский вышел вперёд.

– Разрешите мне, – сказал он и, ухватившись за канат руками, повис над пропастью.

Габлиани выбрал удобное место. На той стороне можно было встать ногами на выступ, даже не подтягиваясь на руках. Мы переправлялись по очереди и отходили в сторону, чтобы укрыться от ветра за каменными глыбами.

Было совсем темно, когда мы закончили переправу. Дальше спуск был отлогий, с гряды на гряду, потом начались кустарники, плешины голой сухой земли с выгоревшей под солнцем травой, опять кустарники и лес. А в полночь мы вышли на дорогу. На ту самую дорогу меж гор, которую перегородили фашисты, к которой мы целый день пробирались через скалы, казавшиеся нашим врагам неприступными.

…Утром всё было кончено. Первые автомобили с мотопехотой пошли через перевал. Сзади автомобилей были прицеплены противотанковые пушки. На повороте они кренились набок и некоторое время катились на одном колесе, а второе по инерции всё ещё крутилось в воздухе, пока пушка не выравнивалась.

Мы сидели у обочины грязные, оборванные и усталые, и солдаты, проезжая мимо, с уважением и любопытством смотрели на нас. Им, наверное, уже рассказывали о том, как мы пробирались сюда.

– Может быть, именно по этой дороге прошёл когда-то со своими непобедимыми солдатами Суворов, – проговорил Береговский, переобуваясь.

– Возможно, – согласился я.

– Да, – снова сказал Береговский медленно, раздумчиво. – Там, где мы вчера были, не пройти никакому оленю.

– Наш солдат везде пройдёт, – сказал молчавший до этого Лабушкин. – Ясно?