Ночами на всём переднем крае было непривычно оживлённо и многолюдно. К рассвету это оживление затихало, а вечером всё начиналось снова. За передний край уползали сапёры и разведчики. Увеличилось число наблюдательных пунктов: артиллерийских, пехотных, танковых. С дальних батарей приходили с лопатами группы солдат и отрывали для своих пушек огневые позиции. Почти беспрерывно осторожно шли люди со снарядами, минами, патронами, гранатами. Всё это складывалось в нишах, невдалеке от переднего края или на самом переднем крае, распределялось по ротам, батареям, взводам.

Вот уже неделя, как всюду ночами, тайно от врага, готовилось наступление.

Летние ночи были коротки. С восходом солнца вся работа затихала, и только десятки стереотруб, перископов и биноклей продолжали внимательно следить за поведением противника, отыскивая его дзоты, укрытия, блиндажи, огневые позиции. Всё это заносилось на карты и схемы.

Когда Койнов, сменившись с поста и поспав несколько часов, вышел из блиндажа, солнце уже было высоко.

Над передним краем стояла обычная утренняя тишина. С поля, начинавшегося по ту сторону оврага, лёгким упругим комочком взмыл в небесную синь и с радостным звоном пропал, растаяв в ней, жаворонок.

Из оврага, в который спустился Койнов, тянуло дымом. Там, над небольшим костром, был подвешен котелок: грели воду. Возле костра, на самом солнцепёке, развалился, попыхивая трубочкой, Береговский. Щурясь, он с улыбкой наблюдал за тем, как бреется Габлиани. Перед Габлиани, сложив ноги калачиком, сидел Лабушкин, держа в руках зеркало. Габлиани, с намыленными щеками, с бритвой в руке, стоял на коленях и сердился.

– Слушай, – страдальчески морщась, говорил он. – Я же только штаны свои вижу, а не лицо. Как ты держишь!.. Поверни ещё, ещё…

– Ну и щетина у тебя, – сказал Лабушкин, не обращая никакого внимания на то, что Габлиани сердится. – Щетина у тебя, ровно как у борова.

– Он тебе, Иван, всю бритву затупит, – заметил Береговский, всё так же невозмутимо попыхивая трубочкой.

– Перестань! – нетерпеливо воскликнул Габлиани, оглядываясь. – Не говорите мне под руку. Что у вас за привычка у обоих!

Койнов, умывшись из ручейка, тоненько журчавшего по дну оврага, подсел к ним.

– Вот, парторг, – обратился к нему Береговский, кивнув в сторону Габлиани, – собираем дружка милого.

– Ладно ли собираете? – спросил Койнов, щепочкой доставая из костра уголёк, чтобы прикурить.

– Свой подворотничок гуттаперчевый отдал ему, – продолжал Береговский, не отвечая на вопрос Койнова.

Габлиани вызывали в полк, на парткомиссию. Вызывали его к десяти часам, а собираться он начал с рассвета. В этих сборах деятельное участие принимали его друзья – Береговский и Лабушкин. Габлиани волновался. Он никогда, даже идя в атаку, не волновался так, как сейчас.

– Слушай, парторг, – с беспокойством сказал он, протираясь одеколоном после бритья. – Спроси у меня ещё что-нибудь, а?

Последнее время он при удобном случае всё приставал к Койнову, чтобы тот проэкзаменовал его.

– Ну, скажи ты мне, – начал было Койнов и вдруг замолчал, прислушиваясь: в небе, всё приближаясь, просвистел снаряд. Он разорвался невдалеке от солдат, взметнув комья сухой земли.

– Скажи ты мне, – продолжал Койнов спокойным и ровным голосом, как будто ничего не случилось. – Скажи, кто может быть членом партии?

– Членом партии, – громко, взволнованно и торопливо, словно боясь, что его могут прервать, и радуясь, что он сумеет ответить на этот вопрос, заговорил Габлиани, – членом партии может быть всякий трудящийся человек, если он согласен с её уставом и программой, работает в одной из её организаций, аккуратно платит членские взносы, выполняет все решения партии и готов отдать за неё жизнь.

Сказав это, Габлиани вопросительно поглядел на парторга.

– Ну, последнее-то ты сам добавил, – с улыбкой сказал Койнов. – В уставе этого нет. А так вообще хорошо, молодец! Только не спеши.

– Как нет? Слушай! – удивлённо приподняв брови, перебил его Габлиани. – Как нет? – И он торопливо вытащил из кармана серенькую книжечку – Устав и программу партии, с которой он в последнее время не расставался. Прочитав вслух тот параграф устава, где говорится о членстве, он в недоумении пожал плечами.

– Правда, нет, – проговорил он, удивляясь, что именно о том, что для него казалось самым главным, самым логическим и естественным – отдать всего себя, а если потребуется, и самую жизнь за дело партии, – в уставе, оказывается, не говорилось ни слова. А ведь Габлиани, много передумавший, прежде чем подать заявление с просьбой о приёме его в партию, именно этот вопрос не однажды задавал себе. «Смогу ли я быть достойным высокого звания коммуниста, смогу ли я отдать всю свою жизнь партии?» – много раз спрашивал он себя. И если он не смог ответить на первую часть вопроса утвердительно, зная, что об этом должны сказать другие, то во второй части у него не было никаких сомнений. Да, он сможет отдать всё, сделать всё, что прикажет ему партия. И только после того, как он сказал себе это, он, уже не колеблясь, написал своё заявление и передал парторгу.

– Это не опечатка? – спросил теперь Габлиани.

– Нет, – сказал Койнов, – не опечатка, но в общем-то ты правильно сказал. Коммунист должен быть именно таким человеком.

Лицо Габлиани просияло. Быстро надев гимнастёрку, хотя и старую, но чисто выстиранную, ладно сидящую на нём, с приколотыми к ней боевыми медалями и орденами, взяв автомат, он, стройный, подтянутый, молодцевато вскинул руку к пилотке:

– Разрешите идти?

– Тебя сейчас хоть на парад выводи, – проговорил Лабушкин. – Вот как мы тебя собрали…

– Ладно, иди до командира роты, – сказал Койнов, – доложи – и в полк. Ступай.

– Есть! – ответил Габлиани и, круто повернувшись, зашагал вдоль по оврагу.

По дороге в полк он был занят мыслями о том, как пройдёт приём его в партию и какие вопросы будут задавать ему члены парткомиссии. Внезапно он взволновался: а как у него должен висеть в это время автомат? На плече, дулом вниз, или на груди? Эта мысль показалась ему очень важной, и, несколько раз примерив автомат и так и этак, он решил, что на груди будет лучше, солиднее, строже.

Возле блиндажа, в котором помещался парторг полка и где сейчас находились прибывшие из дивизии члены парткомиссии, собралось уже порядочно народу. Тут были и артиллеристы, и миномётчики, и сапёры, и пехотинцы. Они сидели и стояли группами, переговариваясь между собой, поглядывая на дверь блиндажа, куда вскоре стали вызывать всех по очереди.

Габлиани увидел знакомых и подошёл к ним. Говорили о предстоящем наступлении, и хотя никто не знал, когда оно начнётся, все сходились на той мысли, что скоро. Габлиани тоже хотел было высказать своё мнение по этому поводу, но вышедшая из блиндажа девушка позвала его. Он одёрнул гимнастёрку, поправил автомат и пошёл вслед за девушкой, чувствуя, как что-то взволнованно-торжественное и в то же время тревожное охватило его.

За столом, прямо против двери, сидели три офицера. Четвёртый, парторг полка, стоял, прислонившись к стене плечом. Тот, кто сидел посредине, внимательно посмотрел на вошедшего и сказал:

– Садитесь, товарищ Габлиани.

Габлиани опустился на скамейку, доверчиво поглядел на членов комиссии, и один из них, тот, что сидел по правую руку от председателя, ободряюще улыбнулся ему. Нет, всё было решительно не так, как он предполагал. За столом сидели не строгие, придирчивые судьи, а добрые, внимательные товарищи. Ему вдруг захотелось рассказать им всё, что было на душе, всё, что было продумано и прочувствовано не только за последние дни, а за всю жизнь. Но беседовали с ним всего лишь минут десять, не больше, и он был даже огорчён, что ему не удалось высказать все свои чувства.

Когда ему вручили кандидатскую карточку и он вышел из блиндажа с гордо поднятой головой, солдаты, толпившиеся у двери, увидели его сияющее радостью и счастьем лицо и поняли его состояние.

Всю обратную дорогу он думал, о том, что с ним произошло, несколько раз прикасался рукой к левому карману, в котором лежала кандидатская карточка. Ему всё хотелось вынуть её и ещё раз прочесть, что в ней написано.

Придя на передний край, он наконец понял, что с ним произошло.

– Я сейчас вроде вдвое сильнее стал, честное слово, – сказал он, обращаясь к товарищам.

– Ты расскажи, что там в тылу делается, – спросил Береговский. – Танков много? Артиллерии?.. Что слышно про наступление?

Габлиани удивлённо поглядел на Береговского и, засмеявшись, развёл руками. Всю дорогу он был так занят своими мыслями и переживаниями, что, обычно зоркий и внимательный ко всему, на этот раз не обратил никакого внимания на то, что делалось вокруг.

А делалось очень большое, значительное. Лес был полон машин, людей, пушек. Горы ящиков со снарядами, тщательно замаскированные ветками, виднелись в разных местах. Всего этого не мог не видеть Габлиани, но, как человек, сильно занятый своими мыслями, он ничего этого не регистрировал в памяти. Мысли его были далеко от виденного, так как всю дорогу он был занят лишь тем, что с ним произошло.

– Не знаю, – ответил он, ещё раз разведя руками, но, вспомнив о том, что говорили знакомые солдаты возле блиндажа, поправился: – Говорят, скоро…

…Наступление началось утром следующего дня. Огромное количество танков и самоходок лавиной ринулось в прорыв. Пехота двигалась за танками, и сразу же были заняты и первая, и вторая, и третья линии вражеской обороны. Габлиани не однажды участвовал в атаках, но сейчас он как-то по-новому, особенно торжественно, чувствовал себя. Теперь он был коммунистом, и чувство особенной ответственности за все свои поступки и действия, ответственности не только перед командованием, но и перед партией не покидало его.

В полдень, «прочёсывая» лес, они вышли на поляну и тут, при скрещении двух просек, увидели фашистский дзот, из которого сразу же хлестнули по ним пулемётной очередью. Они залегли. Пули летели низко. Было ясно, что у фашистов, засевших в дзоте, пристрелян каждый метр.

Командир роты, лежавший в цепи недалеко от Габлиани, вглядевшись, раздумчиво произнёс:

– Придётся забросать амбразуру гранатами. Иначе их не возьмёшь, – и Габлиани, услышав эти слова, отозвался:

– Есть, забросать!

Он не получал приказания, и командир ещё не выбрал, кто должен сделать это. Но сердцем и разумом своим Габлиани ощутил, что именно он должен забросать гранатами фашистский дзот, и пополз.

Он долго полз кустами, травой, припадая к земле, а когда до дзота было совсем недалеко и он, приподнявшись на локте, размахнулся, швырнул тяжёлую гранату в амбразуру и вновь припал к земле, вдруг раздалось сразу несколько взрывов. Габлиани вскочил и кинулся к дзоту. Он увидел, что рядом с ним бегут тяжёлый, огромный Койнов и другие солдаты, которые, оказывается, ползли к дзоту вместе с ним и которые вместе с ним были коммунистами и которые так же, как и он, поняли слова командира – их простой и ясный смысл:

– Коммунисты, вперёд!