После переформировки и отдыха нашу дивизию форсированным маршем перебрасывали в район наступательных боев.

Фронт был в движении, и, когда наши эшелоны начали прибывать к станции Пронино, несколько дней назад освобождённой от оккупантов, там уже разгружался состав с боеприпасами и санлетучка принимала раненых. До переднего края теперь было около шестидесяти километров, и артиллерийская пальба доносилась сюда приглушённым урчанием весеннего грома.

А время стояло не весеннее, моросили дожди, всё небо было затянуто низкими сизыми тучами, и холодный ветер срывал последние листья с деревьев, кидал их в грязь просёлочных дорог.

Подоткнув полы шинелей, накинув на плечи плащ-палатки, мы тронулись к передовой. Грузовики с имуществом полков и штаба дивизии, разбрызгивая лужи, тяжело качаясь на ухабах, обгоняли нас. Прошёл артполк. Пушки до того были залеплены грязью, что, казалось, их уже ни за что теперь не отмыть. В автомобиле-фургоне прокатили артисты ансамбля песни и пляски. Мы слышали, как под брезентовым пологом фургона, быстро проехавшего мимо нас, кто-то играл на губной гармошке.

– Весело живут, – не то с завистью, не то осуждающе сказал Лабушкин. – Это Петров играет, я знаю. Вот же весёлый артист! Он, наверное, даже во сне гармошку около губ держит.

– Не то что ты, – сказал Береговский.

У Лабушкина тоже была губная гармошка, и он иногда так дико свистел на ней, что нас продирал мороз по коже.

Ветераны вроде Лабушкина или Береговского знали по именам всех артистов не только потому, что те часто выступали перед нами на концертах, но и потому, что не так давно, может, год тому назад, а может, и меньше, все они были рядовыми солдатами, воевали вместе с нами и многие из них даже имели награды за отличие в боях. Петрова же знали ещё и потому, что он умел решительно всё: пел, плясал, играл на разных инструментах, участвовал в водевилях и, кроме того, вёл программу.

Дорога шла лесом, во многих местах были проложены гати, и под брёвнами, кое-как, наспех подогнанными друг к дружке, хлюпала ржавая болотная вода.

Наша рота покинула станцию последней, другие подразделения далеко ушли вперёд, и, когда нас обогнал артполк, а следом за ним проехали артисты, в лесу долго никого не было, только однажды на большой скорости прошла встречная колонна автомашин, гружённых порожними ящиками из-под снарядов.

Часа через два, выйдя из лесу, мы вновь увидели фургон с артистами. Он стоял боком к дороге, осев задними скатами в кювет. Машина, должно быть, долго буксовала, потому что всё вокруг было изрыто, валялись доски и жерди, вдавленные в грязь. Шофёр остервенело швырял лопатой землю из-под заднего моста. Вокруг стояли нахохлившиеся под дождем артисты и с участием смотрели, как он работает. Один из них, это был Петров, сидел на пне и, не обращая внимания на дождь и на то, что его ладные хромовые сапожки были чуть не до колен вымазаны грязью, разучивал что-то на губной гармонике, по нескольку раз повторяя один и тот же рисунок мелодии, видно, с трудом удававшейся ему.

– Надёжно сидят, – с удовольствием констатировал Лабушкин. Он всегда оживлялся, как только видел что-нибудь надёжное.

Койнов, как самый пожилой среди нас и самый деловитый, обошёл вокруг машины, присел рядом с шофёром на корточки и осведомился:

– Давно загораете?

Шофёр опёрся на лопату, посмотрел на небо, по которому неслись низкие сизые тучи, сплюнул, вытер рукавом куртки мокрое от дождя и пота лицо и с покорным вздохом сказал:

– Давно.

Мы окружили машину, и, как это всегда бывает, многие сразу же стали учить шофёра, что ему нужно делать. Он слушал, слушал, потом устало сказал:

– Языком-то помогать все вы горазды, – и, поплевав на ладони, снова принялся подкапываться под машину.

– Что же ты обижаешься? – спросил Лабушкин, который больше всех учил его и которому, вероятно, не понравился его ответ. – У тебя вон сколько помощников. Целый ансамбль.

– Этих помощников я не имею права заставлять в грязи копаться, понял? – Перестав работать, шофёр сердито посмотрел на Лабушкина. – Им, может, выступать через два часа нужно. Вон один уж вымазался, – кивнул он в сторону Петрова, – так я, как говорится, по шее его.

Береговский, внимательно слушавший шофёра, выбил о каблук трубочку, спрятал её в карман и сказал, обращаясь ко мне:

– Товарищ командир! Давайте поможем артистам сняться с якоря. Не мазаться же им в самом деле перед концертом. – И, получив согласие, взял из машины топор и ушёл с несколькими солдатами в лес.

Нарубили еловых лап, набросали их под колёса. Шофёр завёл мотор, Береговский расставил людей вдоль машины и скомандовал:

– Ну, раз-два… взяли!

Я видел, как к нему подбежал Петров, крикнул на ходу своим товарищам:

– Что же вы стоите? Берись! – и артисты упёрлись плечами в машину вместе с моими солдатами.

Грузовик взревел, буксуя, затрясся, словно в лихорадке, потом медленно выкатился на дорогу.

Шофёр выглянул из кабины, увидел артистов, мывших руки в канаве, и с укором, с обидой сказал:

– Зачем же вы, товарищи? Не хорошо так. Без вас бы справились.

– Всё в порядке, друг, – сказал ему Петров, вытирая руки полой шинели. – Только вот… – он с беспокойством стал ощупывать свои карманы, оглядываться по сторонам. – Где же моя гармошка?

Он сбегал туда, где сидел, потом обошёл вокруг машины, поковырял носком сапога грязь на дороге – гармошки нигде не было.

– Странно, – проговорил он, оглядываясь. – Я её, кажется, положил за пазуху…

Гармошку нашли в колее, там, где прокатилось колесо автомобиля. Она была сплюснута в лепёшку, и даже неопытному человеку было видно, что починить её невозможно.

Артисты уже забрались в фургон, а Петров всё стоял посреди дороги, с тоской рассматривая свой покалеченный инструмент, бережно вытирая его рукавом шинели.

Береговский подошёл к Лабушкину и тихо сказал:

– Ваня, отдай ему свою музыку.

Лабушкин усмехнулся и тряхнул головой.

– Ты же всё равно умеешь играть только чижика, – шептал Береговский.

Лабушкин опять тряхнул головой:

– Я ещё научусь.

– Эх, Ваня! Тебе гармошка нужна так же, как лаковые штиблеты, а он, погляди, словно без рук остался теперь.

– Отстань, – разозлился Лабушкин.

Петров не слышал их разговора. Он вздохнул, бросил гармошку в поле и забрался в машину. Фургон, разбрызгивая грязь, покатил по дороге.

Мы тронулись следом, и разговор зашёл об искусстве, о народных талантах.

– Сколько их ещё ходит среди нас, нераспознанных? – говорил Береговский. – Вот и эти, были сапёрами, телефонистами, стрелками, а погляди ты, какие из них артисты вышли! Ведь многие после войны в театрах будут работать!

– Заслуженными станут, – иронически добавил Лабушкин.

– А ты что думаешь? – насторожился Береговский. – Я, конечно, не знаю, да и сам ты не знаешь, что из тебя получится, но вот Петров таким конферансье будет, что на весь Советский Союз может прогреметь.

– Я Петрова с сорок первого года знаю, – проговорил Койнов. – Он наводчиком воевал. Теперь, поди, и стрелять-то из пушки позабыл как.

– И пусть, – сказал Береговский. – Это не имеет значения.

– Поглядел бы я, как они в атаке стали бы чувствовать себя, – покосился на него Лабушкин. – Струсили бы, а?

– Не думаю, – помолчав, отозвался Береговский.

– Да они давно перезабыли всё!

– Нельзя позабыть, что ты солдат, – сухо отозвался Береговский. – Я об этом даже в штатском костюме не забуду.

…Так мы шли по просёлочной осенней военной дороге, рассуждая об артистах, а на следующий день, прямо с марша, вступили в бой.

К этому времени противник успел подтянуть свежие силы и начал контратаковать. Продвижение наших войск замедлилось. Мы жестоко дрались за каждый населённый пункт, за каждую балочку, за каждую высоту.

В один из таких боев мы захватили небольшую полусожжённую фашистами деревеньку, и среди трофеев нам достались полтора десятка автоматов, два ротных миномёта, тридцатисемимиллиметровая пушка с боеприпасами и огромный, весь в перламутре аккордеон.

Пушку с боем захватил Лабушкин, аккордеон нашёл Береговский, оба почти одновременно доложили мне о трофеях, и Береговский, вспомнив про Петрова, насмешливо посмотрев на Лабушкина, предложил подарить аккордеон артисту. Это было разумно, я позвонил командиру батальона, попросил сообщить в ансамбль, однако нам скоро пришлось забыть и об артисте, и об аккордеоне: начались немецкие контратаки.

Бой продолжался до полудня, и мы основательно устали. Сзади нас, посреди деревеньки, пылала почти совсем новая изба. Койнов, оглянувшись, с беспокойством спросил у Лабушкина, пробовавшего утром пиликать на аккордеоне:

– Ты где аккордеон-то оставил, не в той избе, что горит?

– Как раз в той, – ответил Лабушкин. – Надёжно горит.

– Вот и сделали подарочек артисту, – осуждающе глядя на него, проговорил Койнов.

– А я знал, что её снарядом подожгут, эту избу? – обиделся Лабушкин. – Пушке вон ни черта не делается, стоит себе и стоит, а избу, пожалуйста, в костёр превратили. Я тоже в этом виноват?

Между деревенькой и окопами, на пригорке, видная отовсюду, стояла захваченная Лабушкиным пушка: в неё действительно не попало до сих пор ни одного осколка.

В полдень фашисты сделали небольшой перерыв, мы воспользовались этим, подровняли окопы, подтащили боеприпасы, отправили в тыл раненых. Повара даже успели раздать обед. Мы только съесть его не успели, так как опять началась артиллерийская обработка нашего переднего края и фашисты пошли в контратаку. Теперь среди них, покачиваясь и стреляя на ходу, полз танк.

Фашистов, бежавших на нас пешими, мы положили на пашне, но танк продолжал ползти, пули не брали его, и у нас осталась надежда только на гранаты. Мы ждали, когда он перевалит через окопы, чтобы ударить сзади по его мотору, по гусеницам и другим уязвимым местам. Но случилось такое, что мы сразу и не поняли. Танк вдруг круто развернулся и, густо задымив, на самой предельной скорости помчался вдоль окопов.

– Глядите, задымил! Подбили! – закричал Лабушкин. – Надёжно!

Сзади нас, возле пушки, орудовал какой-то солдат. Вот он, не торопясь, прицелился снова, и танк, закрутившись на месте, стал.

Скоро фашистская контратака захлебнулась, и над окопами воцарилась тишина.

Возле пушки спиной к нам сидел незнакомый человек, бинтуя индивидуальным пакетом пораненную руку. Гимнастёрка его была разорвана и перепачкана кровью. Подбежав, мы узнали в нём артиста Петрова.

– Помогите-ка, товарищи, – сказал он. – За аккордеоном вот пришёл. Трудновато было?

– Да что говорить! – отозвался Койнов, бинтуя ему руку. – Знамо дело, трудновато.

– А аккордеона-то ведь нету, – смущённо сказал Береговский. – В избе сгорел. Не доглядели.

– Ну, что ж, – Петров посмотрел на пылавший танк. – Эта штучка, пожалуй, стоит аккордеона, как вы думаете?

– Эх-ма! – вдруг воскликнул Лабушкин и, сорвавшись с места, побежал к окопу.

Вернулся он с вещевым мешком в руках, торопливо развязал тесёмки и, вытащив из мешка свою губную гармошку, протянул её Петрову.

– Возьмите вот. Хоть и не аккордеон, а всё-таки…

– Глядите! – удивлённо произнёс Береговский. – Из нашего Лабушкина тоже, оказывается, скоро человек получится.

– Ладно тебе, – укоризненно проговорил Лабушкин.

– Спасибо, – Петров поднялся.

– И вам спасибо, – обрадованно заулыбался Лабушкин.

– Мне не за что, – и он пошёл от нас прямо по полю, минуя деревеньку, посредине которой догорала изба, а в избе – перламутровый аккордеон.

– Ну, – спросил Береговский, в упор глядя на Лабушкина.

– А что «ну»? – ответил тот. – Советский человек, он всегда человек…

– А ты сомневался, значит?

– Не сомневался, а так… – и они любовно посмотрели вслед уходящему Петрову, бережно прижимавшему к груди раненую руку, уносившему в кармане плохонькую, расстроенную гармошку Лабушкина.