Они пришли на передний край впятером. На них были одинаковые, ладно подогнанные, новенькие полушубки, туго перетянутые ремнями. Гранаты у них были подвешены к поясам по-особенному ловко, и это сразу показывало бывалых, опытных солдат, тех, что за войну прошли сквозь огонь и воду.
Однако, несмотря на сходство, они были очень разные: рядом с юным, порывистым, нетерпеливым и отчаянно смелым Габлиани был спокойный, седоусый, надёжно-сильный Койнов; был тут со своей неизменной ленивой улыбкой на большеротом лице Лабушкин; был и Береговский, дерзкий, насмешливый, которому, как и следует быть одесситу, всё нипочём; был тут и рыжий огромный Рябов, а в этом человеке удачно уживалась страшная, неутомимая ярость с холодным, точным расчётом.
Офицеру, вышедшему навстречу им из блиндажа, Рябов доложил, что прибыли разведчики.
– Знаю, – сказал офицер, с нескрываемым удовольствием оглядывая этих ладных и, что, конечно, не могло утаиться от его глаз, очень дружных меж собой вытянувшихся перед ним парней. – Мне уже звонили.
Стоял солнечный, с лёгким морозцем и такой искристый, белоснежно-голубой день, какой бывает только в марте, когда ещё и зима не кончилась и весна не наступила, но вот-вот уже должно случиться в природе что-то очень важное и необычайно хорошее.
– Будете наблюдать? – спросил, помолчав, офицер, которому приятно было после полутёмного блиндажа стоять на улице и разговаривать с этими особенными (в дивизии много говорили об их храбрости) людьми.
Им предстояло идти в разведку. Они должны были пересечь здесь линию фронта и взять «языка». И не солдата, первого попавшегося под руку, даже не просто какого-нибудь офицера, а штабного. Непременно штабного.
Накануне все они были вызваны к командиру дивизии. Полковник, как сразу было замечено ими, чем-то очень недовольный, прихрамывая (полтора месяца назад во время наступления он был ранен в ногу), прошёлся по избе и, сердито глянув на вошедших и сейчас же отвернувшись от них, продолжал, видимо давно уже начатый, разговор с начальником разведки, понуро стоявшим возле стола.
– У меня такое ощущение, будто мне завязали глаза. У вас, капитан, нет такого ощущения? – говорил командир.
– Есть, товарищ полковник, но оборона противника очень сильно укреплена…
– Это не отговорка, – морщась, махнул рукой полковник. – Это не отговорка, – повысил он голос – Против нас стягиваются крупные силы, подвозятся боеприпасы, горючее, а нам ничего не известно о намерениях противника.
– Соседи… – попытался было возразить капитан, но полковник жестом остановил его и посмотрел в ту сторону, где стояли разведчики, и, как бы только теперь впервые увидев их и обрадовавшись тому, что они здесь, быстро подошёл к ним. Лицо его повеселело и потеплело.
– «Языка», – сказал полковник, – «языка» достаньте мне во что бы то ни стало, орлы! Да не какого-нибудь замухрышку, а матёрого, чтобы всё знал. Идите-ка сюда, – проговорил он, вернувшись к столу. – Вот здесь, – и ткнул пальцем в карту, на которой, извиваясь, тянулись (красная – наша и синяя – вражеская) гребёнки оборонительных линий. – Вот здесь, в лощине, у них стык двух полков. Здесь вам и надо пройти, А вот здесь, – палец полковника, отодвинувшись в глубь вражеской обороны, прочертив наискось зелень леса, упёрся в чёрненькие кубики деревни Заозёрной, – вот здесь, по данным авиаразведки, расположился штаб какого-то соединения. Здесь вам и надо будет взять «языка».
– Ясно, – сказал Рябов, вглядевшись в карту. – Возьмём, товарищ полковник.
– Три дня на подготовку – и в путь. Хватит трёх дней?
– Хватит, – сказал Рябов.
И вот они прибыли на передний край.
Фашистские окопы сперва пролегали здесь по возвышенности, потом отлого падали вниз, в лощину, и, пересекая её, уходили в лес вдоль широкой и прямой просеки. Там, где траншея начинала спускаться в лощину, возле просеки были сделаны двухамбразурные дзоты, а кроме них, всюду виднелись открытые пулемётные площадки. Перед траншеей тянулись проволочные заграждения в три ряда кольев. На чистом искристом снегу то там, то тут темнели веерообразные пятна, оставшиеся после разрыва мин. Курились тонкие дымки глубоко закопанных в землю заснеженных блиндажей. Иногда было видно, как по траншее, сгорбясь, проходят фашистские солдаты. Снайперы караулили их и стреляли, и Береговский однажды даже поспорил со снайпером. Снайпер уверял, что он сейчас убил фашиста, а Береговский запальчиво говорил: «Ни черта подобного».
С утра до вечера с перископом и биноклем они наблюдали за передним краем противника, и Рябов в результате этих наблюдений становился всё мрачнее и мрачнее, убеждаясь, что вряд ли на этот раз они смогут, как всегда, пройти незамеченными через вражеские окопы.
Габлиани с Лабушкиным попробовали было поискать проход на других участках, но вернулись ни с чем: там фашистская оборона была ещё плотнее.
– Плохо дело, – сказал Рябов, когда Габлиани, горячась и жестикулируя, рассказал ему об этом. – Остаётся нам, значит, одно – здесь пробовать, лощиной.
– Очень приятно, – сказал Береговский. Он сидел на нарах, прислонившись спиной к стене, блаженно, после мороза, попыхивая трубочкой. – Они же, мерзкие твари, если не сказать больше, светят всю ночь напролёт, как во время карнавала. Мы засыплемся сразу же возле проволоки, если не раньше.
Рябов, настороженно глянув в его сторону, спросил:
– Ну и что же ты предлагаешь?
Тот лишь пожал плечами.
Рябов долго лежал на нарах и думал о том, что завтра надо будет докладывать командиру дивизии, а докладывать, собственно, нечего. «Береговский прав, – думал Рябов. – Нам не пройти». И, думая так, он всё же принимался за воспоминания: как они когда-то обманули фашистов под Ельней, как провели их за нос под Ржевом, как было под Воронежем. Но, к великому его огорчению, ни один из этих чудесных в своё время вариантов сейчас не годился для дела. Был, правда, один хитрый ход, однако Рябову почему-то казалось, что полковник никоим образом не согласится на это.
Утром полковник вызвал их к себе.
Он сидел за столом, подписывал какие-то бумаги. Не поднимая глаз, спросил:
– Ну как дела, орлы?
– Плохо, товарищ полковник, – виновато сказал Рябов.
Полковник отложил карандаш, снял очки и, нисколько не удивясь такому ответу, с любопытством поглядел на Рябова.
– А я, признаться, не ожидал от вас иного, – сказал он.
– Товарищ полковник, – умоляюще проговорил Рябов, шагнув к столу. – Я всю ночь, товарищ полковник, не спал, думал… – Он умолк, оглянулся на товарищей и уже твёрдым, жёстким голосом сказал: – Если прикажете, мы пойдём. Только…
– Только нужно, чтобы я вам помог. Так? – Полковник встал из-за стола, прошёлся по комнате.
– «Сабантуй»? – обрадованно спросил Рябов. – Я тоже думал об этом…
– Да, «сабантуй» устроим, бдительность их притупим. А как ночь настанет, вы и махнете через траншею. Ясно?
– Ясно, – сказал, повеселев, Рябов.
…И на следующий день начался «сабантуй» – демонстрация разведки боем.
Артиллеристы и миномётчики били по фашистским блиндажам, траншеям, наблюдательным пунктам, и пехотинцы поднимались в атаку.
Однако, если присмотреться со стороны, это были довольно странные атаки. Солдаты охотнее всего топтались возле своей обороны и, казалось, очень боялись вражеских пуль. При первых же выстрелах, раздавшихся во вражеском стане, они горохом сыпались обратно в свои окопы.
Это очень потешало фашистов.
– Рус! – кричали они в рупор. – Давай ещё. Мы будем делать пиф-паф! – и хохотали.
Но русские, как видно, до того вымотались, что с наступлением сумерек уже больше не показывались из траншей.
А потом пришла ночь.
Всё сбылось именно так, как предполагал полковник. Обороне противника было нанесено много повреждений, и, как только стемнело, фашисты начали спешно наводить порядок в своих траншеях: поднимать проволочные заграждения, выравнивать развороченные снарядами окопы…
Лишь на одном участке, в лощине, траншеи оказались нетронутыми. Там за весь день не упало ни одного снаряда, а поэтому и солдаты, находившиеся там, не чувствовали никакой усталости, ибо не участвовали в бою. Но поскольку они не устали, то, как и предполагал полковник, большую часть из них перебросили на помощь пострадавшим от разрушений. И ракет не жгли, чтобы не демаскировать работающих.
Ночь была тёмная, ветреная, метельная. Рябов лежал на снегу, вглядываясь вперёд, туда, где были проволочные заграждения, где орудовали сапёры, проделывая проход.
Возле Рябова шумно дышал Койнов. Лабушкин, Габлиани и Береговский лежали позади. Все они были в валенках, в ватных куртках, поверх которых были надеты белые маскхалаты с капюшонами, так что виднелись одни лишь лица. Только Береговский на всякий случай был в штатском. Впрочем, под маскхалатом этого нельзя было заметить. Когда вернулись наконец сапёры, Рябов толкнул локтем Койнова и тихо, неслышно и как бы не спеша пополз вперёд. Целый рой трассирующих пуль, вдруг со свистом пронёсшийся над ним, заставил остановиться. Он лежал, распластавшись на снегу. Ему было жарко. Сильно и тревожно билось сердце.
Пули пронеслись, простучал пулемёт, и все стихло, Рябов тронулся дальше.
Миновали проволоку, разрезанную сапёрами, и Береговский, ползший последним, заделал проход.
Возле траншеи Рябов вновь притаился и, чуть приподняв голову, стал вглядываться.
В траншее не было ни души. Только в стороне чуть светился огонёк в амбразуре дзота, и оттуда слышалось простуженное покашливание часового. И опять позади них, вдоль проволоки, с шумом пронеслись, обгоняя друг дружку, пули, и потом сбоку, оттуда, где светился огонёк, послышался стук тяжёлого пулемёта.
Но они продолжали лежать.
По траншее мимо разведчиков неторопливо прошли, переговариваясь меж собой, два солдата.
Когда они скрылись за поворотом, Рябов приподнялся и, вскочив на бруствер, перепрыгнул через траншею. Отбежав несколько шагов, упал в снег. Рядом, тяжело дыша, плюхнулся Койнов. Лёгкий Габлиани пробежал немного вперёд.
И вдруг в тот самый момент, когда все они уже миновали траншею, залаяла собака и возле дзота послышались встревоженные голоса немцев.
– Брюкнер, что там происходит?
– Ничего особенного. Она, очевидно, спросонья.
– А вы ничего не видели?
– Нет.
– Проверьте на всякий случай. И не ходите один. С вами пойдёт Краузе.
Разговор этот слышали все, но понял его только Береговский. Он подполз к Рябову, шепнул:
– Идут сюда, – и взялся за гранату.
Рябов сжал его руку.
– Лежи.
Шаги приближались.
– Нашей собаке, как и лейтенанту, всюду чудятся русские. Она их видит даже во сне.
– Как ты стоишь в такую ночь на посту? Тебя же завалило снегом.
– Я через час сменяюсь… Очень паршивая ночь.
Они протопали по траншее, и голоса их постепенно стихли вдали.
А разведчики скоро вышли на тропу, которая и привела их в лес. Здесь, забившись в бурелом, они решили ждать рассвета.
– Собака-то, а? – шёпотом сказал Лабушкин. – Хорошо, что ветер дул в другую сторону, не учуяла.
– Наплевать, – презрительно сказал Габлиани. – Всё равно.
– Ну, тебе, конечно, – согласился Лабушкин. – Тебе теперь сам чёрт не брат. Но если бы она порвала тебе штаны…
Они долго сидели молча, тесно прижавшись друг к другу. И то, что в лесу стоит тишина, и что снег, который всё идёт и идёт, к утру засыплет их следы, и что в Заозёрной они возьмут «языка», – никому и в голову не могло прийти, что этого не случится, – всё это радовало разведчиков. Плохо было лишь то, что Рябов не разрешил курить. Береговский потягивал пустую трубочку.
– Слушай, – сказал Лабушкин, – дал бы хоть и мне подышать через твою носогрейку.
Береговский засмеялся и протянул ему трубочку.
К утру снег перестал. По небу низко неслись клочковатые облака. Ветер, сильный и потеплевший, шумел по лесу, раскачивая деревья. Раскачиваясь, сосны тёрлись друг о дружку, скрипя, роняли шапки снега и лёгкую шелуху коры. И было удивительно, что ещё вчера, был изрядный морозец, а теперь вдруг всё переменилось: утро наступало пасмурное, влажное.
– Видать, весна идёт, – встревоженно проговорил Койнов, оглядываясь. – Как бы нам в распутицу не угодить, в валенках-то.
Они гуськом, след в след, шли по лесу. Пересекли несколько троп, видели нескольких немцев, парами и в одиночку беспечно шагавших своей дорогой. Разведчики, пропустив их, трогались дальше, к своей конечной цели.
Однако, когда Заозёрная предстала наконец их взорам, настроение сразу изменилось.
Долго лежали они в кустах на опушке леса, вглядываясь в раскинувшуюся перед ними деревню, мирно дымившую своими трубами в пасмурное утреннее небо. Лабушкин, не выдержав, выругался сквозь зубы.
– Что будем делать, а? – удивлённо и растерянно спросил Габлиани.
Рябов глядел на деревню с такой злостью, будто даже самый вид её причинял ему невыносимую обиду.
А дело заключалось в том, что в деревне Заозёрной, в которой, по данным авиаразведки, должен был находиться штаб какого-то крупного, недавно прибывшего на фронт соединения, никакого штаба явно не было.
Всё, что видели лётчики с воздуха, оказалось самой обыкновенной маскировкой: на огородах стояли деревянные «зенитные пушки», возле сараев – несколько макетов танков с прислонёнными к ним ёлками. Улица была пустынна. Прошла от колодца женщина с вёдрами на коромысле, в крайнем дворе тюкал топор – неторопливо, размеренно, сонно.
– Что будем делать, а? – вновь спросил Габлиани. Ему, нетерпеливому и горячему, больше всех было обидно.
Внимание Рябова привлекла дорога, пролегавшая через деревню. Это была широкая, торная, хотя и пустынная сейчас дорога. Но не было никакого сомнения, что ночью по ней передвигались войска. Рябов сказал об этом Койнову.
– А и верно, гляди-ка! – удивился тот. – Снег какой ночью валил, а она словно вылизана.
– Последим, – сказал Рябов. – Что-нибудь да выследим.
Скоро предположения его оправдались: через деревню прошла колонна автоцистерн.
– Вот бы поджечь, – сказал Лабушкин, у которого при виде такой удачной мишени разгорелись глаза. – Пяток гранат, а полыхнуло бы до самого неба.
– Не дури, – сказал Рябов. – Всему своё время.
Разведчики тронулись следом за машинами и, попетляв по лесу, в полдень вышли к другой деревне. Автоцистерны, уже замаскированные, стояли на её окраине.
– А здесь мы вроде можем поживиться, – обрадовался Лабушкин.
Вдоль деревенской улицы тянулись провода. Прошло несколько офицеров.
– Ну, – сказал Рябов, – здесь будем брать. – И посмотрел на Береговского. – Действуй.
– Добре, – отозвался тот, вдруг переходя на украинский диалект, – добре, сынку, – и стал не спеша стаскивать с себя маскхалат.
– Не задерживайся, – сказал Рябов.
– Добре, добре, – повторял Береговский.
– Ну, – Рябов порывисто притянул его к себе и поцеловал. – Ни пуха тебе ни пера. Иди.
И вот по дороге, ведущей в деревню, зашагал, беспечно попыхивая трубочкой, Береговский – не Береговский, а ни дать ни взять самый настоящий по виду полицай.
Вот он браво вступил на деревенскую улицу, что-то сказал часовому, указав рукой в сторону леса, и тронулся дальше.
Остановился поговорить с шофёром легковой машины, копавшимся в моторе. Набил за разговором трубочку, прикурил от шофёрской зажигалки…
Жизнь его висела на волоске, а он, так непринуждённо державшийся в фашистском логове, играл, по сути говоря, со смертью, играл страшно – один на один. И когда он скрылся за деревенскими избами, беспокойство его друзей, оставшихся на опушке леса, возросло до предела.
Его ждали больше часа. Обогнув деревню, он пришёл к друзьям, сел на пенёк, сказал: «Спектакль окончен», – и стал не спеша натягивать на себя маскхалат.
– Насмотрелись мы на этот спектакль, будь он неладен, – радостно глядя на него, сказал Лабушкин.
– Страшновато, что ли, было тебе, Иван? – спросил Береговский, прищурясь.
– Страшновато, – признался тот.
– В общем, так, – Береговский поднялся, завязывая тесёмочки на рукавах. – Гарнизон небольшой. Третий дом справа, красная крыша, пять окон по фасаду, палисадник, возле палисадника часовой, – штаб. Часовых ещё двое: один возле автоцистерн, а другой, небось видели, беседовал чуток со мной. По деревне слоняются два патруля.
– Обстановка ясна, – сказал Рябов.
Лабушкин, сдвинув шапку на затылок, раздумчиво проговорил, глядя на деревню:
– Больно велика, чёрт. И гарнизон – тоже. Паника у них может подняться. Трудновато нам будет уйти от них. – И повернулся к Береговскому: – А как же ты часового-то обошёл?
Береговский, улыбаясь, подмигнул ему:
– Говорю, я староста из соседней деревни, к бургомистру в город иду. Понял?
– Слушай-ка, сержант, – заговорил Койнов, и все обернулись к нему. Он был малоразговорчив, но уж если говорил, то говорил всегда дело, не как Лабушкин. – Слушай-ка, что я придумал, – продолжал Койнов. – Далеко мы сейчас от переднего края?
– Километрах в двенадцати. А что?
– Я думаю: партизаны могут здесь появиться?
– А на что они тебе? – спросил Лабушкин.
– Ты погоди. Они мне не нужны. Это верно. Однако можем мы под них сработать, а? Партизанский налёт и всё такое… Чего вам ждать, когда гитлеровцы перепугаются и панику поднимут. Давайте мы им сами такую панику закатим, чтоб они не скоро того офицера, что мы сопрём, хватились.
Лабушкин изумлённо поглядел на него, подмигнул, присвистнул:
– Ну и хитрый же ты мужик у нас. Прямо дипломат.
– Ясно, – подумав, сказал Рябов. – Действовать будем так. Лабушкин и Габлиани поджигают автоцистерны. Когда начнётся пожар, Береговский и Койнов забрасывают гранатами часового на другом конце села. Я беру пленного. Пока они оправятся от паники, мы далеко уйдём.
План этот всем понравился.
– Эх, чёрт, ловко, – сказал Лабушкин, передвинув шапку с одного уха на другое.
Однако не во всём хорош был этот план. Разведчики поняли это потом, но было уже слишком поздно.
С наступлением ночи, условившись встретиться на том же месте, они разошлись.
Рябов, обогнув лесом деревню, обрезав по пути телефонные провода, отсчитал третий дом, подобрался к огороду, махнул через плетень, отдышался. Прислушавшись, осторожно пополз вперёд.
Подобрался к крыльцу, присел за поленницей дров, стал ждать.
Часовой похаживал перед палисадником, посвистывал. «Скоро ты не так засвистишь», – подумал Рябов.
В доме было тихо. Потом хлопнула дверь, кто-то вышел на крыльцо, сбежал, дробно стуча каблуками, по ступенькам. Часовой распахнул калитку, вытянул руки по швам, задрал голову, замер.
Вдруг на краю деревни хлестнула автоматная очередь, ухнули гранаты, тонкий, не то удивлённый, не то жалобный визг повис в ночи, резанул по слуху. Рябов ощупал гранаты, нож. Подобрался, чувствуя, как мышцы напряглись во всём его могучем теле. А над деревней, всё разгораясь, полыхало зарево: Лабушкин и Габлиани, отчаянные головы, обрабатывали свой «объект». На улице слышались встревоженные голоса, раздавалась торопливая команда, хлопали возле горящих цистерн выстрелы, человеческие фигуры метались по деревне. Из штаба выскочил один, второй, третий… Застёгивая на ходу шинели, заряжая автоматы, бросились на пожар. А в это время на другом конце деревни начали орудовать Койнов и Береговский. Орудовали, видать, ловко. Беспорядочной стрельбой, криками, взрывами гранат нагнали на фашистов большой страх. Часовой, растерянно топтавшийся возле калитки, не вытерпел, кинулся, пригнувшись, вдоль улицы.
Рябов в два маха вскочил на крыльцо, рванул дверь.
В избе спиной к нему стоял офицер, крутил ручку телефона, кричал что-то в трубку, опять крутил.
Рябов шагнул в избу. Офицер оглянулся, раскрыл рот, но не вымолвил ни слова и, схватясь рукой за горло, словно сам себя хотел задушить, не спуская расширенных, полных ужаса глаз с Рябова, стал пятиться, натыкаясь на табуретки.
– Хальт! Хенде хох! – сказал Рябов, исчерпав этим весь свой запас немецких слов.
Но офицер, словно обезумев, непонимающе глядел на него и продолжал пятиться. Потом, вскрикнув, согнувшись, кинулся в сторону, пытаясь расстегнуть на животе кобуру пистолета.
Рябов прыгнул, навалился на него всем телом, прижал к полу. Офицер захрипел под ним…
Вернулся Рябов к своим один, усталый, разгорячённый, злой. Сказал, подавая Лабушкину портфель:
– Поноси пока. Тут бумаги, карты, планы всякие… Со стола собрал.
– А где же?.. – вопрос застрял у Береговского в горле.
Рябов в отчаянии махнул рукой:
– Помер.
– По-омер?
– Я его немного поприжал, – Рябов с сожалением поглядел на свои огромные ручищи, – а из него и дух вон.
– Жалко, – сказал Койнов. – Надо бы поласковей с ним…
Это был, пожалуй, единственный случай, когда сибиряк искренне пожалел о преждевременной кончине заклятого врага.
– И чего они таких квелых в армию призывают, – досадовал Лабушкин, вертя в руках объёмистый портфель, туго набитый всевозможными бумагами.
Пожар, перекинувшийся на соседние избы, разгорался. Тёмные тени людей метались по деревне. Слышались встревоженные выкрики, треск дерева и то поднимавшаяся, то затихавшая стрельба…
Но разведчикам было теперь не до этого. Обескураженные случившимся, вышли они на дорогу и скоро исчезли в ночной тьме.
Ночью дороги, ведущие к фронту, ожили. Шли машины, обозы, передвигались танковые, артиллерийские и пехотные части. Было ясно, что фашистское командование, готовясь к наступлению, стягивает на этот участок фронта значительные свежие силы.
Шагая впереди разведчиков, Рябов размышлял: «Надо сперва как можно дальше уйти от горящей деревни и отдохнуть. Ребята устали. А потом… Потом брать “языка” в другом месте…»
Ему было и больно и совестно перед товарищами за то, что слишком приналёг на офицера.
«Надо бы полегче, – корил он себя. – Погорячился…» Его не страшило, что они всё глубже и глубже забираются в тыл врага. Его начинало беспокоить другое: вдруг наступила весна. Даже ночью на дороге стало сыро, и валенки у них промокли.
Они шли лесом, потом полем, на котором во многих местах уже виднелись тёмные проталины, потом опять вошли в лес и, забравшись в глубине его в овраг, наломали жердей, еловых лап, сложили шалаш и, поев консервов с сухарями, повеселели.
Спали по очереди, и утреннее солнце, пробившееся сквозь верхушки деревьев, застало их уже на ногах.
Лабушкин, ходивший в разведку, рассказал, что движение по ближайшей дороге почти прекратилось и что он сейчас видел трёх связистов, подвешивавших провода.
– А тебя? – спросил Рябов.
– Что меня? – не понял Лабушкин.
– Тебя они тоже видели?
Лабушкин растянул в улыбке свой большой рот, многозначительно подмигнул:
– Что я, дурак, что ли!
– Ваня, вы скромничаете, – насмешливо проговорил Береговский.
Они разломали шалаш, забросали его снегом и тронулись в путь.
Скоро провода вывели их к посёлку, буквально кишевшему гитлеровцами.
Разведчики переглянулись. Лабушкин сдвинул шапку на затылок, подмигнул, и все улыбнулись ему.
– Настоящее змеиное гнездо, – сказал Габлиани.
– Доброе местечко, – в тон ему деловито поддакнул Койнов.
Они залегли на опушке леса и уж больше не спускали с посёлка жадных глаз в течение всего дня.
Было установлено следующее: в посёлке восемь жилых и пять нежилых, очень больших, построек, и все они заняты войсками. В новом, под зелёной крышей доме, по всем предположениям, должны были жить офицеры, поэтому каждый входивший в этот дом и выходивший оттуда человек брался разведчиками на специальный учёт. Посёлок имел очень сильную противовоздушную оборону. Насчитали десять зенитных пушек, установленных в специальных окопах. Очевидно, весть о том, что прошлой ночью на одну из деревень был совершён налёт и уничтожены автоцистерны с горючим, уже дошла и сюда: посёлок охранялся усиленным нарядом патрулей. Уточнили, что патрули, кружившие вокруг посёлка, встречаются через каждые пятнадцать минут и вновь расходятся.
Ровно в семнадцать ноль-ноль – Рябов засёк по часам – к крыльцу офицерского дома был подан легковой автомобиль, и минут пять спустя в него сели два офицера (Габлиани уверял, что это были генералы, Лабушкин назвал их полковниками) и укатили в направлении на северо-запад.
Полчаса спустя из того же дома вышли ещё два офицера (Лабушкин, сплюнув, сказал: «Оберы») и, пройдя весь посёлок, скрылись в воротах крайнего дома.
Дальнейшие события развивались так: оставив Габлиани, Койнова и Лабушкина на прежнем месте – они должны были в случае неудачи прикрывать отход, – Рябов и Береговский поползли к посёлку. Возле тропы, по которой кружили патрули, разведчики подождали, пока те прошли мимо них, потом стремительным броском пересекли тропу, перевалились через забор в огород, подобрались к дому.
На крыльце сидели двое, курили. Береговский прислушался.
– У нас очень хорошо шла торговля подержанными вещами, – неторопливо с сожалением рассказывал один. – У отца была довольно значительная прибыль. Во всяком случае у меня всегда было на что выпить кружку-другую пива в подвальчике фрау Генке.
– И ты думал, что это будет продолжаться вечность? – спросил другой. – Мы будем здесь добывать тебе подержанные вещи, а ты будешь, развалясь, попивать пиво в подвальчике фрау Генке? Добудь сам теперь. Во всяком случае я тебе гарантирую, что ты долго не увидишь ни подвальчика, ни краснорожей Генке, ни своей лавочки. – Он зевнул. – Пойдём лучше спать.
– Я боюсь, что офицеры скоро вернутся.
– Они придут не раньше утра или пока не нажрутся водки до икоты. Пойдём. Со мной ты не пропадёшь.
Бросив папироски, они поднялись и вошли в дом.
– Ну? – нетерпеливо прошипел Рябов, толкнув локтем Береговского.
– Офицеров дома нет. Пьянствуют. А эти холуи, – Береговский понял, что на крыльце сидели денщики, – пошли спать. – Он помолчал и добавил: – Лавочники, мародёры. – Он сказал это потому, что с лавочниками и мародёрами ему в случае чего было легче разделываться, чем с простыми рабочими парнями.
– Придётся ждать, – отозвался Рябов. – Только, как думаешь, где? Здесь или в дом пойдём?
– А что мы здесь будем зябнуть, – сказал Береговский. – Пойдём на квартиру. Потом офицеры могут с радости, что встретились с нами, шум поднять. Нехорошо. Мы же скромные люди.
– Я тоже так думаю. В доме будет меньше шума.
Они взошли на крыльцо, распахнули дверь. Денщики, только было устроившиеся на ночлег, вскочили с постелей, вытянулись во фронт.
– Скажи, какой почёт, – пробормотал Береговский.
Секунду спустя, сидя верхом на одном из денщиков, он видел, как Рябов уцепил другого за горло своими ручищами…
Они успели обшарить весь дом и собрать много всяких бумаг, когда на крыльце послышался топот.
На нетвёрдых ногах вошли в дом офицеры. Один ещё с крыльца стал звать денщика. А другой, идя за ним следом, икая, рассказывал:
– Этот старый идиот… смешон… как свинья… Он не говорит, а хрю… – и рассказчик хлопнулся на пол, простонал, затих…
Рябов лежал, давил всем своим могучим телом, крутил руки другому, совершенно обалдевшему от случившегося. Офицер не мог понять, что с ним происходит, а когда сообразил, во рту у него уже торчал плотно скрученный жгутом носовой платок. Его поставили на ноги, и кто-то не то участливо, не то насмешливо спросил на чистом немецком языке:
– Как вы себя чувствуете?
Другой, более грубый и, очевидно, совершенно не расположенный к сентиментам, вытолкнул связанного офицера за дверь. Вежливый по-хозяйски запер её на замок, а ключ забросил в сугроб.
Была тёплая, пахнущая мягким весенним ветром звёздная ночь. Береговский, шедший сзади Рябова, бережно поддерживал пленного.
Они выбрались из посёлка тем же путём, через огород, и, полежав возле патрульной тропы, убедившись, что на ней никого сейчас нет, уползли в лес.
Рассвет застал их в пути. Они бы шли и днём, но офицер до того устал, что Койнов даже предложил нести его по очереди на плечах. К тому же на их пути властно и некстати встала весна. Овраги разлились, дороги подтаяли, в поле появились плешины голой земли, и им, в белых маскхалатах, в промокших тяжёлых валенках, некуда было деться, даже негде было передохнуть. А до переднего края, до того места, где их ждали свои, где они могли пройти к своим, оставалось ещё около двадцати километров.
Промокшие, настороженные, с ввалившимися, поросшими щетиной щеками, хмурые и чуткие к малейшему шороху, они сидели в лесу, обложившись валежником, готовые в любую минуту вступить в смертельную схватку с врагом.
А время шло. Солнце уже перевалило за полдень. Офицера, похищенного ими, понуро сидевшего тут же со связанными руками, несомненно, уже хватились, организовали облаву, и разведчикам было ясно: с часу на час эта облава будет здесь.
«Да не может быть! – возмущённо кричало всё в Рябове, – не может быть, чтобы нас теперь взяли, чтобы нас перехлопали, как куропаток!..»
Сидели молча. Наконец Рябов спросил:
– Отдохнули, ребята? – и поднялся, огромный, суровый, властный. – Что приуныли. Эка невидаль – в беду попали. А ну, Лабушкин, раздевайся! В твоём обмундировании Береговский пока походит.
– А я голый буду ходить? – спросил Лабушкин, раздеваясь.
– А ты нарядись в штатское, тебе Береговский отдаст. Сдаётся мне, из тебя, к случаю, тоже добрый колхозник будет.
Всем сразу стало ясно, что Рябов уже что-то придумал. Расчётливая ярость, как брага, играла в нём. Габлиани глядел на него с восхищением и доверчивой радостью.
Они вышли к дороге, на которой, как и в прошлый день, снова замерло почти всё движение.
– Запомни, – сказал Береговский Лабушкину. – Я теперь для тебя господин обер-лейтенант. Ясно?
– Ну уж и господин, – фыркнул Лабушкин. – Видали мы таких. Что на тебе маскхалат, что на мне. А господина-то я, может, лучше тебя разыграю. Как в драмкружке…
На дороге показалось несколько подвод. Лабушкин поглядел на Рябова, но тот отрицательно покачал головой. Ездовые, постёгивая коней, проехали рысью, скрылись за деревьями.
Дорога снова стала пустынной.
Вдруг вдалеке послышался шум мотора. Габлиани, высланный вперёд, крикнул филином. Значит, машина шла одна. Рябов поглядел на Береговского:
– Берём.
– Зер гут, – сказал Лабушкин, который, как и все они, кроме Береговского, знал по-немецки лишь несколько слов.
– Ты только попробуй, заговори мне ещё хоть раз по-немецки, – угрожающе сказал ему Береговский, выходя на дорогу.
– Спички!
– Есть, господин обер-лейтенант! – и Лабушкин стал усердно чиркать спичками, делая вид, что они никак у него не зажигаются. Те спички, которые, вопреки стараниям Лабушкина, загорались, он тут же гасил. А господин офицер Береговский очень гневался, что не удаётся так долго прикурить.
Машина тем временем приближалась. Это был грузовик-фургон. Береговский, брезгливо оттолкнув Лабушкина, который, отлетев, подумал: «Ну я тебе припомню это», – поднял руку.
Из кабины выскочил солдат, сидевший рядом с шофёром.
– Обер-лейтенант Фандрих, – сказал Береговский по-немецки, строго глядя на солдата. – Нет ли у вас спичек? Мой болван, – небрежный кивок в сторону Лабушкина, – подмочил весь коробок.
– Простите, я не курю. Пауль, у вас, кажется, есть спички? Господину обер-лейтенанту надо прикурить.
– У меня зажигалка, – сказал шофёр, тоже вылезая из кабины, чтобы размять ноги.
Прикуривая, обер-лейтенант спросил:
– Почему вы ездите только вдвоём?
– Здесь не опасно.
– Что у вас там? – обер-лейтенант кивнул в сторону кузова фургона.
– Мы везём продукты.
– А-а, продукты, – протянул обер-лейтенант и вдруг, даже не вынув изо рта трубочки, сшиб шофёра с ног.
…И вот машина вновь мчится по лесной дороге. Обгоняет обоз, который все катит рысью на потных, взмыленных лошадях. За рулём в машине сидит Лабушкин, скинувший маскхалат, рядом с ним – Береговский. Остальные вместе с пленным скрылись в кузове, задёрнув брезентовый полог.
При выезде из леса машину остановил патруль.
Лабушкин хотел было поддать газу, чтобы проскочить мимо, но Береговский не разрешил.
Подошёл фельдфебель. Один из патрульных, видать самый дотошный, решил поглядеть, что в кузове.
Фельдфебель, щёлкнув каблуками, спросил, кто и куда едет и не заметили ли они чего-нибудь, проезжая по лесу.
– Обер-лейтенант Фандрих, – небрежно ответил Береговский. – Везу разведчиков. Ночью идём в тыл к русским. Пришлось некоторым облачиться в их форму. А на дороге замечен обоз, который мы только что обогнали.
– В лесу скрывается большая группа диверсантов, – сказал фельдфебель.
– Глупости, – ответил на это обер-лейтенант. – Если бы там в самом деле скрывались диверсанты, мне, пожалуй, не пришлось бы сейчас разговаривать с вами, не так ли?
– Скоро всё выяснится, – важно сказал фельдфебель. – Началась прочёска всего массива.
Тем временем патрульный, приподняв брезентовый полог, увидел сидящих возле самого борта двух солдат: огромного рыжего и чёрненького стройного, по всей видимости новобранца. Сзади виднелось ещё несколько человек, один из них был в белом маскхалате, остальные в шинелях. Они лежали на полу, видимо, спали.
Сидящие в машине молча, недружелюбно глядели на патрульного. Тому стало неловко под их пристальными, страшно жгучими взглядами, и, чтобы как-нибудь сгладить то неприятное впечатление, которое он, очевидно, произвёл на них, патрульный вскинул руку и бодрым голосом сказал:
– Хайль!
– Хайль! – простуженно прохрипел в ответ рыжий. Новобранец нахально засмеялся, а когда машина тронулась, прощально помахал рукой.
…Они до вечера носились на грузовике по фашистским тылам. Они видели танковые части, укрытые на опушках леса, передвижение пехоты и артиллерии, подвоз горючего и боеприпасов, и Береговский всё это старательно заносил на карту, лежавшую у него на коленях.
С наступлением сумерек они загнали машину в чащу, разломали мотор и, забрав пленного, тронулись к переднему краю, а несколько часов спустя, благополучно миновав вражеские траншеи, уже стояли в своих окопах, радостные и счастливые, окружённые своими людьми, крепко наперебой пожимавшими им руки.
И всем смотревшим на них казалось, что то, что они совершили, – совсем не страшно. Происшедшее с ними за эти дни в тылу фашистов выглядело в их рассказах так обыденно и весело, точно никто из них ни на минуту не подвергался никакой опасности.