Он опоздал на полчаса, не больше. На лесной опушке было тихо и пустынно. Сиротливо стояли прислонённые друг к дружке тоненькие, срубленные для маскировки машин ёлки. Он обошёл всю стоянку, когда-то шумную с утра до ночи. Сейчас, кроме делопроизводства да мастерских, где ещё теплилась кое-какая жизнь, здесь никого не было. Масляные пятна на примятой гусеницами траве издавали свой запах, и он, мешаясь со смолистым ароматом разогретых солнцем сосен, создавал в лесу ту неуловимую, своеобразную грусть, которую всегда оставляет после себя только что снявшаяся с места танковая часть.
Он сел на поваленное дерево и, подперев кулаком подбородок, задумался. Ему не везло. Ещё выйдя из госпиталя, почувствовал, что кругом творится необычайное, хотя начиналось самое обыкновенное утро. В низинах ещё клубился ночной туман, безмятежно поблескивали на траве капли росы, звенел в вышине успевший умыться этой росой жаворонок.
Дорога, по которой он шёл, была пустынна. Но именно в этой пустынности фронтовой дороги таилась вся необычность сегодняшнего утра. Такая тишина могла наступить в этих краях лишь перед решительным штурмом, когда к переднему краю подтянуты все полки и соединения, подвезены снаряды и патроны, медикаменты и продовольствие, горючее и понтоны; когда дело остаётся лишь за сигналом к наступлению. Всё это он понял и ускорил шаги, теперь то и дело поглядывая на часы. Он спешил, так как боялся, что Анохин с Горячевым уведут машину в бой без него.
И всё же он опоздал. Каких-нибудь пять километров оставалось ему дойти, когда началась артподготовка. А это значило, что машины уже вышли на исходную позицию.
Тихо теперь в лесу. Прошёл мимо писарь боепитания, сосредоточенно глядя себе под ноги. Звенит в мастерской молоток – одиноко, размеренно и нетерпеливо: дон-дон-дон!..
Командир машины старшина Горячев и водитель её сержант Анохин с особенной, подчёркнуто внимательной заботой относились к своему башенному стрелку сержанту Ветлугину. Они имели на это право хотя бы потому, что они воевали чуть ли не с самого начала, а он пришёл в армию каких-нибудь полгода назад. Это давало Анохину повод называть его мальчиком. Горячев был с ним согласен: очень юным казался ему этот голубоглазый сержант.
Они оберегали его, как старшие братья. Здоровые, весёлые, обветренные студёными зимними вьюгами, прокалённые летней жарой, они считали, что теперь к ним ничто, кроме разве самой смерти, не пристанет. А смерть… Да так ли она страшна в открытом бою? Другое дело, считали они, для Ветлугина.
– Он ещё не обкатан, наш мальчишка, – снисходительно говорил Анохин. – Вот повоюет с наше, тогда – хоть в пекло, ему тоже всё будет нипочём.
Недели две тому назад Ветлугин простудился.
– Что ж теперь нам делать с ним? – сокрушённо сказал Горячев.
Ветлугин, кутаясь в шинель, с пылающими от жара губами, умоляюще посмотрел на товарищей.
И тут произошло нечто странное. Анохин и Горячев, не признававшие в своей жизненной практике никаких госпиталей, начали вдруг со всей страстностью, на которую только они были способны, убеждать Ветлугина в том, что ему как раз надо поехать в госпиталь.
– Да ты сам посуди, чудак этакий, – ласково говорил Анохин, настойчиво теребя рукав ветлугинской шинели. – Ты туда вроде как во фронтовой дом отдыха едешь.
– То не госпиталь, а рай, – слышался хрипловатый голос Горячева.
Они проводили Ветлугина до санитарной машины и долго смотрел ей вслед – два рослых спокойных молодых человека.
– Недельки через две вернётся, – сказал Горячев. – Как ты думаешь?
– Факт, – коротко отозвался Анохин.
Действительно, он вернулся ровно через две недели и… никого не застал. А друзья за это время часто подсчитывали, сколько ему ещё осталось отлёживаться, как говорил Горячев, «в раю».
Теперь неизвестно, где они. Ветлугин вздохнул. Тоскливо и скучно сделалось у него на душе.
А в лесу, меж тем, началось оживление. Писарь, который только что прошёл мимо, с необыкновенной заинтересованностью рассматривая носки своих сапог, пробежал обратно резво, и на его лице уже не было ни тени сонливости. Ревя моторами, проползли несколько тягачей с брёвнами и толстыми стальными тросами. Все они свернули на дорогу, проложенную ушедшими в бой танками. Ветлугин сразу понял, куда и зачем их выслали. Один из водителей, узнав его, крикнул:
– Там ваша, шестнадцатая! – и махнул рукой.
Ветлугина словно пружинами подбросило. Машина, их машина, та самая, на которой Анохин и Горячев, попала в беду! Курносое, доброе лицо его посуровело. Брови сдвинулись у переносицы, безмятежно-синие глаза тревожно сощурились, на щеках обозначились желваки от стиснутых зубов. Не раздумывая, он вскочил на проходивший мимо тягач.
Сильный стремительный танк под номером 16 с надписью «За нашу Советскую Беларусь!» одним из первых, ведя огонь с ходу, атаковал противника. Он разметал проволочные заграждения и, раздавив пушку, целившуюся, но не успевшую выстрелить в него, стал поливать огнём вражеские окопы.
День был знойный и долгий. Бой то утихал, то разгорался, и «тридцатьчетвёрку», гордо несущую на своей броне боевой лозунг, видели во многих местах сражения.
Если бы нашёлся летописец, задавшийся целью запечатлеть для истории действия «тридцатьчетвёрки» под номером 16, он смог бы занести в книгу истории много всяких славных дел, совершённых экипажем этой машины для человечества. Она билась с фашистскими танками, перебрасывала десантников и, как уже ранее было сказано, поливала огнём фашистские окопы. Но Горячеву с Анохиным и новому башенному стрелку, назначенному на машину вместо Ветлугина, было тогда не до подсчёта содеянного ими. Лишь потом, выйдя из боя, на отдыхе, они смогли, подсказывая друг другу, с трудом припомнить всё, как было. Например, они долго не могли установить, откуда ударила та злосчастная пушка, снарядом которой повредило мотор. Как они не заметили пушку раньше? Во всяком случае после этого выстрела танк уже не мог двигаться. Они выбрались из машины через нижний люк и залегли под ней.
Это было в пространстве, ещё не занятом нашими войсками, но уже освобождённом от врага.
Было очень душно. День выдался безветренный, и от машины, раскалённой солнцем, шёл тяжкий жар. Горячев скинул шлем, вытер рукавом вспотевшее лицо.
– Всё-таки надо выбираться.
– А как? – спросил Анохин, заглянув ему в глаза.
Ветлугин сразу узнал свою машину, хотя до неё было не меньше километра. Её грозное орудие было развернуто в сторону врага, готовое, казалось, к новым схваткам.
– Тихо там, – сказал Ветлугин.
Пехотный офицер, стоявший рядом, передавая ему бинокль, проговорил:
– Там, под танком, ничего не замечаете?
Ветлугин плотно прижал бинокль к глазам и после напряжённого молчания вздохнул:
– Ничего.
– Машину вам не вытащить до ночи, – сказал офицер.
– Как это до ночи? – спросил Ветлугин.
– К ней не подобраться. Далеко больно он вклинился, один.
– Нет, – раздумчиво глядя вперёд, покрутил головой Ветлугин. – До ночи ждать невозможно. – Он перевел внимательный взгляд на офицера и спросил:
– А если что – помочь сможете?
Офицер подумал, потом ответил:
– Огня у нас хватит.
– Ну, и то ладно, – сказал Ветлугин.
Оврагом они подогнали тягач ещё ближе к танку. До него теперь оставалось метров пятьдесят.
– Ну и что? – спросил водитель.
– Ничего, – сказал Ветлугин. – Теперь только трос дотащить до них – и готово. Вяжи-ка верёвку к моему поясу, а другой конец её к тросу.
– А может, подойдём, когда смеркнется?
– Нет, – твёрдо отрезал Ветлугин. – Ждать я не могу. В каком они там состоянии, ребята, ты знаешь?
– Да что говорить! – вздохнул водитель.
– Ну, вяжи к поясу…
Танкисты давно уже наблюдали за человеком, вдруг появившимся из какой-то земной складки и с невероятным упорством ползшим теперь под пулями к их танку.
– Видно, отчаянный парень, – сказал Анохин. – Лезет прямо в огонь.
Но человек полз, то появляясь, то снова исчезая в траве.
Когда рядом с ним разорвались, взметая землю, мины, Анохин сказал:
– Всё.
После взрыва они стали всматриваться туда, где роилась пылью вздыбленная земля. Человека там не было. Его вообще нигде не было видно.
– Что же это? – проговорил Анохин.
– Чего это он себя… из-за нас… – Горячев не договорил. Выбравшись откуда-то на поверхность израненной снарядами земли, к их машине опять потянулся по траве упрямый измазанный пылью человек.
– Вот так штука! – ахнул обрадованный Анохин. – Живой!.. Да смотрите же, смотрите, – спустя минуту нетерпеливо начал он толкать локтями товарищей. – Это же Ветлугин! Мальчишка наш!..
…Несколько минут спустя они все четверо сидели в танке. Ветлугин, как было условлено с водителем тягача, высунул в смотровую щель красный флажок. Трос, привязанный к машине, тут же натянулся, и она, несколько раз дёрнувшись, поползла к оврагу.
– Как же ты, мальчишка? – говорил Анохин, восторженно и ласково заглядывая в глаза друга. – Как же ты прополз? Мы и сами пытались, так куда там! Мы уж решили – до ночи…
– Это вы для себя… – устало улыбаясь, говорил Ветлугин. – Для себя, понимаете? Тут, может, и я ничего не смог бы. – Ветлугин широко взмахнул рукой. – Но для друзей… – Он хитровато покосился на Анохина. – Друга, например, даже можно уговорить, чтобы лёг в госпиталь, хотя сам ты ни за что не поедешь туда. Верно?