Начиная с XIII века «царями» на Руси стали звать не только правителей Византийской империи, но также и монгольских каганов и ордынских ханов. Причины такого переноса титула с вполне себе христианских и вроде как достойных его правителей на язычников, поставивших Русь себе в подчинение, объяснялись историками по-разному.
Одни утверждали, что после падения Константинополя в 1204 году Византия перестала существовать, в то время как ее осколки не могли принять на себя тягость царского авторитета. В рамках этой «лакуны», образовавшейся после падения царства и до его восстановления в 1261 году, и появились монголы. Их правители заполнили пустующее место ожидания «царей», как всегда присутствующих персоналий в сознании древнерусской элиты. И пусть цари эти оказались языческими – «погаными» объяснить это было весьма просто. Правление таких царей, как и само нашествие, объявлялось карой за свершенные грехи. А потому легитимность таких «царей» не ставилась под сомнение. Ведь если идти против справедливого Божьего наказания, то ты становишься грешником вдвойне.
Другая версия склоняется к некоему компромиссу, поскольку после 1261 года и восстановления Византийской империи под властью династии Палеологов отказа от царского титула в отношении правителей Орды не произошло. У Руси появилось как бы два вида царей, каждый из которых был занят своими делами. Религиозным патроном и авторитетом в церковных делах оставалась Византия в лице константинопольского патриарха и императора-василевса. А светским лидером, который осуществляет власть в соответствии с установленным законом, становится «царь ордынский».
В целом факт присвоения правителям Орды титула царя вполне согласуется с тем, кто вообще был достоин называться царем. Если не трогать христианский аспект правоверного государя, то царь – это невероятно мощный правитель, подчиняющий себе народы. То есть аспект использования титула «царь» в отношении правителей Орды мог вообще не иметь ничего общего с христианскими представлениями о власти. Это банальная констатация факта. Монголы сильные – значит, они цари. Исключительно имперский аспект восприятия царской власти, как писал автор «Повести о житии Александра Невского»: «Царь сильный в Восточной стране, ибо покорил ему Бог народы многие от востока и до запада». Подобный аспект силы, кстати, позднее будет применяться и к правителям Османской империи. В «Русском хронографе» редакции 1512 года царем именуется турецкий султан, который «и покори множайших иже на Восток и на Запад и Турческую страну».
Бо`льшая часть царской титулатуры правителей Улуса Джучи считывается, как это ни странно, по памятникам дипломатии, в которых цари фигурируют уже с середины XIII века. Летописи в этом плане представляются менее надежным источником ввиду кучи исправлений и параллельного существования разных списков, где автор мог использовать царский титул, а мог и забыть про него.
Общие правила для именования правителей Орды царями никто из древнерусских книжников, конечно, не писал. Однако ярче всего у нас отражены фигуры Батыя, Берке, Менгу-Тимура, Узбека и Тохтамыша. Все эти ханы активно вмешивались во внутренние дела русских княжеств, раздавая ярлыки, выстраивая отношения с князьями или непосредственно участвуя в их усобицах.
При этом «ордынский царь» часто становился для русских князей верховным арбитром в междоусобных тяжбах, а также земным источником власти, которую наравне с царем дарует и Бог. Различные договорные грамоты русских князей свершались «по царевым грамотам», а обсуждение княжеских тяжб связывалось с жалобами в Сарай: «Пошли в Орду ко царю люди жаловатись на кназа». Устроение порядка на подвластных хану территориях могло осуществляться с помощью силы, причем виновным в том, что «царь» устроил поход, объявлялся именно мятежный князь: «Есма воевал со царем, а положит на нас в том царь виноу».
Еще одна важнейшая царская функция правителей Орды была связана с раздачей ярлыков. Она зачастую воплощалась в ставшей типичной для договорных княжеских грамот XIV – первой половины XV века формуле: «А чем мя Бога даровал и Царь».
В дальнейшем употребление царского титула применительно как к властителям Сарая, так и к государям других татарских государств после распада Золотой Орды приобретет массовый характер. Кроме казанских, астраханских и крымских царей в XV веке в русской дипломатике появляются частые упоминания подчиненных Московскому князю касимовских и ногайских царевичей, титулатурная форма которых заключается в династическом происхождении от обладателей реального царского титула, то есть ханов Золотой Орды.
В итоге Орда и ее «владычество» воспринимались на Руси куда лучше, чем их потомками уже в XV–XVI веках. Остаются, конечно, вопросы: можно ли распространять мнение элиты на все население княжеств и что обо всем этом думали крестьяне, горожане и кметы? Ведь понятно, что «подкуп» клира ханскими ярлыками и освобождение церкви от налогов делали свое дело. И очередной хан, разрушивший лишний десяток городов в соседнем княжестве, все равно именовался «добрым» в летописи нетронутого городского центра. Ясно также и то, что князья были заинтересованы в сотрудничестве с Ордой для сохранения и возможного усиления собственной власти за счет подчинения ханам. Однако история пишется теми, кто может себе позволить ее написать. Поэтому глас народный остается неуслышанным или скорее невысказанным. Переносить свои представления о добре и зле в реалии апокрифического Средневековья, где монголы представлялись божьей карой, бороться с которой считалось грехом, весьма наивно. А создавать образ вечно склоненного под ярмом данника – тем более.
Выступить против власти пусть даже такого царя – все еще грех, ведь власть его дарована Богом и им же освящена. Для правителей России титул царя у татарского хана не был пустым звуком. Одной из причин выступления Московского князя Дмитрия Донского против темника Мамая до сих пор считают то, что он не был легитимным ханом, а значит, не имел права взимать дань и называть русских князей своими данниками, в отличие от более правильного «царя» Тохтамыша – настоящего Чингизида. С ним Дмитрий Донской уже не сражался, а наоборот – снова начал выплату дани. Реальность конфликта 1380-х годов была несколько иной, нам важно лишь идеологическое обрамление.
При этом уже во второй половине XV века отношение к Орде начнет постепенно меняться, и вскоре из «божьей кары» она превратится в «дьявольское наущение». Князьям придется идти на рискованные шаги для того, чтобы отстоять свой суверенитет и доказать, что они способны защитить и свой народ, и свою веру. Ведь образ идеального правителя сам себя не построит. Все большее значение начинают приобретать самостоятельные образы государя-защитника и государя-христианина, противостоящего «поганым» и «бесчестным» царям. Тут хорошим примером может послужить «Послание на Угру» Ростовского архиепископа Вассиана Рыло (1467–1481), отправленное Московскому князю Ивану III в 1480 году.
В этом послании Вассиан в красках расписывал Ивану, почему тот может и должен воевать с правителем Большой Орды ханом Ахматом, пусть даже тот и «царь». Вот что писал Вассиан, вторя сомнениям Ивана Васильевича: «Под клятвою есмы от прародителей – еже не поднимати рукы противу царя, то како аз могу клятву разорити и супротив царя стати». Но тут же архиепископ спорит с этой мыслью, доказывая, что клятва бывает по нужде, а значит, она ложная, что царь может быть и не «царь», а хищник, богоборец и разбойник, и что по благословению собора и митрополита любое деяние будет богоугодным. А потому преступить клятву и спасти родную землю будет куда более богоугодным делом, чем соблюсти клятву и потерпеть горесть от такого царя. Тем более, заканчивает Вассиан, «Батый пришел разбоинически и поплени всю землю нашу и поработи, и воцарися над нами, а не царь сый, ни от рода царьска». То есть не царь Ахмат, как не был царем Батый. А значит, иди, князь, не бойся нарушенной клятвы. Бог поможет.
Такой подход к изображению правителей Улуса Джучи и монгольского владычества с конца XV века и закрепляется в летописании и литературных произведениях. Но даже так правители Орды все равно остаются «царями» вследствие традиции.
Красочные эпитеты, указывающие на языческую религию монгольских ханов, употреблялись применительно к ним и в летописных сводах, однако без царского титула. При этом данные эпитеты не являются новыми для русской письменной традиции в принципе, так как являются адаптацией византийских канонов о «нечестивых царях», которые, хоть и обладали царским титулом, не являлись истинными идеальными царями ввиду того, что не придерживались или истинной христианской веры в принципе или же являлись еретиками.
Кроме монгольских ханов единой ли Золотой Орды, или же ее независимых частей, царями именовались также и упомянутые турецкие султаны. Ответить на вопрос, почему «безбожные салтаны» стали внезапно именоваться царским титулом, может «Повесть о взятии Царьграда турками» за авторством Нестора Искандера, описывающая события 1453 года. На протяжении этой повести постоянно делается акцент на безбожности, бесчестности и «поганости» предводителя турецкого войска – «Магомета-салтана», однако в определенный момент он теряет свои «поганые» качества, приобретая царский титул, которым одаривает его автор. В данном эпизоде Мехмет II обходит бывший императорский дворец Буколеон уже после падения Константинополя и открывает для себя библиотеку, в которой среди множества книг находит «мудрость Константина Великого» или «мудрость первых царей греческих». После усвоения этой мудрости Мехмет, теперь уже именуемый царем, говорит о том, что ромеи растеряли свои устои, доблесть и веру, позабыв заветы Константина Великого. При этом важно понимать, что через Мехмета с упавшей Византией как бы говорит сам книжник, создатель этой повести, развивая через слова сокрушителя Ромейской державы идеи о причинах падения Византийской империи.