Казалось бы, все понятно – на Руси и в России было два вида царей. Сначала авторитетом была Византийская империя, затем империя Монгольская, а позже – ее наследники в лице Улуса Джучи и его осколков. Однако вариаций царей в русских летописях, житиях и хождениях было гораздо больше.

Довольно часто в древнерусских памятниках встречаются упоминания императоров Древнего Рима, таких как Домициан («Дементиан»), Адриан («Андриан»), Аврелиан, Деций, Нерон, Веспасиан и, конечно же, Октавиан Август. Все они носят царский титул, однако появляются лишь для сравнения или развития какой-то особо важной политической мысли. Древнерусские книжники не ставили себе целью рассказать историю античного или ранневизантийского прошлого. Такое углубление в историю встречается редко и лишь в самом конце XV–XVI веке. Обычно появление римского императора означало три вещи:

1) случилось какое-то событие, к которому можно привязать аналогичный сюжет из древнейшей истории;

2) очень крутого князя надо сравнить с не менее крутым римским императором;

3) случилась какая-то неприятность, аналогию с которой можно провести в связи с упоминанием не самого приятного римского императора.

Так, в «Повести временных лет» под 1065 годом говорится о появлении в небе кровавой звезды, в связи с чем летописец вспоминает о разного рода стихийных бедствиях, провозвестником которых и является кровавая звезда, случившихся в правление различных «царей»: Юстиниана, Маврикия, Константина Иконоборца и Нерона. А в житии Александра Невского, наоборот, для описания храбрости новгородского князя используется сравнение его с римским императором Веспасианом: «храбр же он был как царь римский Веспасиан».

Сам факт того, что русские книжники были знакомы с древнеримской историей через переводную литературу, говорит о многом. Начитанному человеку легче подбирать нужные сюжеты и примеры, пусть даже они и не несут каких-то отдельных коннотаций. В случае правителей Древнего Рима вплоть до Константина Великого все императоры были язычниками. А потому возводить их в пример как абсолют идеального государя было нельзя. Зато можно было апеллировать к их светским качествам: храбрости, мудрости или отваге. Тем более что с языческими правителями самой Руси так тоже делали. Уже упомянутый Иларион в «Слове о законе и благодати», говоря о князьях Игоре и Святославе, писал, что они «мужеством и храбростью прославились в странах многих и победами, и крепостью поминаются ныне». А в «Степенной книге царского родословия», составленной во второй половине XVI века, языческие предки Ивана IV и вовсе стоят в одном ряду с его христианскими родственниками. С поправкой на их языческий статус, конечно. Не отвергать же их, в конце концов.

Куда лучше в рамках древнерусской политической теории устроился римский император Октавиан Август, образ которого тесно связан с сюжетами «Третьего Рима». Сама концепция весьма хороша, объемна и не очень корректна в том смысле, как обычно интерпретируют ее появление. Однако, если говорить о литературных памятниках конца XV – первой трети XVI веков, Октавиан Август там фигурирует неоднократно.

Все началось с послания киевского митрополита Спиридона «О мономаховом венце», где впервые появляется идея, обосновывающая преемственность царского титула Московского князя Василия III Ивановича от императоров Античного Рима, во‑первых, через Владимира Мономаха и полученный им от василевса Константина IX царский венец и другие регалии, и, во‑вторых, по линии наследования от Рюрика, объявляемого Спиридоном – потомком некого Пруса, которому Октавиан выдал во владение земли по берегам Вислы в «Прусской земле». Эта формула в том или ином виде встречалась в разных русских памятниках начиная еще с конца XV века. Прус мог именоваться полководцем и сподвижником римского императора, стать его родственником или вообще превратиться в родного брата. Позднее, уже в тексте «Сказания о князьях Владимирских», эта формула преемственности царской власти использовалась Иваном IV для обоснования своего титула в спорах с иностранными государями. Однако это случится позже.

Самое забавное, что все вот эти удревнения собственной истории, когда русскому князю находят предка, чья власть исходит от самого авторитетного в мире источника – римского императора, были заимствованы из той же Византии, которая действовала схожим образом в самые разные времена. В свое время в «Эпитафии» византийского императора за авторством его сына Льва VI (886–912) и «Жизнеописании Василия I», написанном его внуком Константином VII Багрянородным (913–959), мифическая родословная Василия выводилась то от парфянской династии Аршакидов, то от Константина Великого и Александра Македонского. Реальность существования этих кровных связей могла беспокоить лишь врагов династии, так как смысл построения такой выдуманной родословной – вовсе не в «правде», а в повышении статуса правителя.

Не зная также, куда приткнуть правителей Священной Римской империи, было решено добавить в их длинный список «царей римских» ввиду географической привязки их к Западной Европе. В отличие от правителей Византии или Орды, эти правители именовались на Руси не «царями», но «цесарями». Одно и то же, по сути. Однако акцент делался именно на латинской форме использования титула и никогда не опускался при их упоминании: был ли это эпизодический персонаж из «Повести о взятии Царьграда фрягами» или непосредственный дипломатический партнер, с которым Московское государство ведет длинную и наполненную уважением переписку.