История складывания титулов византийских императоров длинна, интересна, но не очень подходит теме этой книги. Вплоть до VII века, когда греческий был принят как официальный язык державы, правители Восточной Римской империи пользовались, как и все нормальные люди, латынью для обозначения своих титулов. Тот, кого мы привыкли называть «императором», был не imperator, но caesar, а также princeps, autocrator и так далее. После окончательной победы над Иранской империей Сасанидов правители Византии принимают титул «царя царей» – василевс василеон. Право в принципе называться василевсами, то есть равными по статусу правителям империи, имели немногие. К примеру, такой привилегией пользовались правители Ирана, ветхозаветные государи, Бог и Иисус Христос – «Царь Иудейский». Правители же Запада долгое время именовались не иначе как «королями» – сначала rex, затем уже по-гречески. Лишь в начале IX века существование новой Франкской империи признается ромейскими государями в титуле – появляется отдельно взятый – василевс римлян.

Казалось бы, при чем тут древнерусская традиция подбора титулов к иностранным государям? А ни при чем. Русские интеллектуалы не старались считывать все эти тонкости титулатуры, которая была для византийских элит особо больным местом. Царь, конечно, должен был выделяться среди прочих правителей. Однако на Руси не существовало комплекса единоначалия, в рамках которого в мире мог быть лишь один царь. А потому «цари греческие» были лишь одними из многих, к кому применялся этот титул.

Чтобы понять разницу в восприятии царского титула на Византии и на Руси, стоит понять разницу оснований, на которых развивалась их политическая идеология. В Ромейской империи у образов власти было два фундамента: истоки языческого Рима и христологические концепции идеального правителя. В Древнем Риме правитель государства сначала был первым среди равных, хранителем государства, способным выражать волю народа, а позже превратился в сакральную, почти что обожествляемую фигуру. С приходом христианства обожествлять правителя было уже невозможно, однако появлялся Бог – фигура, чья священная власть нисходит на достойного носителя. Этот самый носитель – не простой смертный, но максимально уважаемый и правильный человек. Приобретение же им священства власти наделяет носителя этого божественного дара особыми качествами и статусом.

Прибавить сюда первоначальную претензию на то, что в мире может существовать лишь один император или же василевс – и вот у нас есть амбиции мировой державы, подкрепленные как традицией, так и христианской верой. Конечно, теория часто входила в противоречие с практикой. А потому «василевс василеон» становился правителем конкретного народа – «ромеев»-римлян, а мировые замашки сводились к управлению лишь христианскими народами. Однако претензии на обладание всем, чего касается солнце, все равно высказывались, а амбиции на возрождение империи сохранялись. Без этого нельзя.

Русь же восприняла от Византии христианство и Священное Писание, в котором, при переводе с греческого, титул «царь» получили все правители библейской эпохи, такие как Саул, Давид, Соломон, Иоарам, цари Персии и Вавилона, а также Иисус Христос и сам Бог-Отец. Учитывая также то, что летописцами и авторами многих публицистических произведений долгое время оставалась интеллектуальная элита Средневековой Руси, – монахи и клир – неудивительно, что такой способ титулования перешел как в летописные своды, ранние и поздние, так и в авторскую внелетописную литературу: «Помяни нас, Господи, в царствии своем», «Так Господь вышний и Всесильный – царь великий по всей Земле», «…от Саула царя…», «подобился царям… пророку Давыду, царю Езекии и преблаженному Иосифу…»

Именно потому что на Руси вместо светских канонов довольно рано начали доминировать именно христианские, пришедшие из четко выверенных и вычищенных церковных сочинений, и образ идеального правителя здесь редко был связан со всякими мирскими качествами вроде храбрости, мудрости, интеллекта или способности воевать, с самого начала упор делался исключительно на уподобление христианскому идеалу государя. Хорошо, что у Византии такой идеал был – Константин Великий (306–337). Первый император-христианин, отстроивший новую столицу и начавший, по сути, новую историю Римской империи.

С этим самым Константином кто только не сравнивался в самые разные эпохи: и Владимир Святой по очевидным причинам крещения и устроения новой христианской державы, и Ярослав Мудрый, Андрей Боголюбский, Александр Невский, Дмитрий Донской, Иван III, Иван IV. И все, разумеется, заслуженно.

В пользу русской политической теории говорит то, что византийские представления о царской власти подверглись на Руси гораздо более пристальной критике. Помимо ряда идеологических отличий, которым посвящали внимание различные книжники XV–XVI веков, были проявления несогласия Руси с поведением «царей греческих» и на практике. Понятное дело, что, когда какой-то иноземец, пускай и «царь», лезет в твои дела, тебе это не понравится. Однако в реалиях Средневековья каждому такому поступку надо было найти обоснование – пускай даже в рамках своей культурной модели. Все для того, чтобы тебя не посчитали богохульником, еретиком или преступником против образа того самого царя.

В Византийской империи, ввиду политических перипетий, связанных с утратой единоличного обладания императорским титулом и потерей обширных территорий на Востоке, политическая концепция безграничной власти несколько трансформируется, замещаясь идеей о безграничной власти василевса в рамках формируемой им христианской ойкумены – всех земель, которые или принадлежали ранее, или принадлежат в данный момент исповедующим истинную религию, то есть христианство, народам. Так претензии византийского императора на мировое господство оказываются ограничены границами распространения христианства. Особенность этой концепции заключается в том, что, хотя византийская теория власти признает идеалом концепцию о «синергии властей», предполагавшей соединение и сотрудничество государственной и церковной власти. На деле оказывалось, что императоры злоупотребляли принципами равенства для установления своего контроля над церковью. Церковь, кстати, отвечала взаимностью, держа в рукаве козыри в виде анафемы и контроля за венчанием. Ничего удивительного здесь нет. Самое главное, что василевс, исходя из античных традиций, как верховный понтифик являлся официальным главой церкви. На практике стремление василевсов в контроле над государствами православной ойкумены превращалось в попытки последних противостоять контролю византийских императоров над церковной сферой. Так случилось и на Руси.

Первый такой эпизод противостояния относится к правлению князя Ярослава Мудрого. В пику Константинополю он назначил на митрополичий престол Илариона – первого митрополита-не грека на Руси. Сделал он это, вероятно, по двум причинам. Первая – желание обозначить независимость от Константинополя и обеспечить автокефалию киевской митрополии. Вторая – утвердить новый церковный устав, текст которого игнорировал роль «царей греческих» в устроении единственно возможных правил организации церковного управления. Первая причина видится понятной. Вторая кажется несколько более натянутой, однако вполне вписывается в нежелание русского князя заниматься подражанием византийским образцам, которые как бы вынуждают везде и всюду признавать, что Константинополь – это тот самый идеал, на который надо равняться всем прочим «варварам», входящим в зону его влияния. Митрополит, присланный Ярославу из Константинополя, конечно же, вряд ли одобрил бы такой устав, а вот «свой» митрополит вполне мог. Правда, эксперимент Ярослава закончился неудачей. Преемниками Илариона вновь стали царегородские «греки», хотя проекты собственных митрополий продолжали жить как в умах детей Ярослава Мудрого, так и в умах их потомков – вплоть до утверждения автокефалии в правление Василия II Темного.

Следующим, кто вступил в конфликт с Константинополем в связи с утверждением церковной независимости, стал князь Андрей Боголюбский. Что именно он собирался делать и как планировал подгадить Константинополю, точно неизвестно. Сведения о «неподобающем» поведении владимирского князя нам доносит лишь переведенное на русский послание константинопольского патриарха Луки Хрисовега 1164 года. Все послание является развернутым призывом-наставлением, требующим проявить добродетели, присущие христианскому («христолюбивому») государю: смирение и покорность в деле устроения церковных дел на Руси, препоручив все дела Собору и митрополиту, назначенному из Константинополя, сообразуясь с действиями лишь своего епископа и не веря «ложным пророкам»: «А пастыря имея яже не такого, то боле не проси иного», «покоряйся епископу твоему». Примерно то же «преступление», что и Андрей Боголюбский, попытался совершить в 1370-х годах и Московский князь Дмитрий Иванович, решая назначить на киевскую митрополию своего ставленника Митяя, однако тот очень не вовремя умер, а потому конфликт закончился, даже не начавшись.

Не менее интересный конфликт случился в правление Московского князя Василия I, когда константинопольский патриарх Антоний IV отправил тому послание, укорявшее Московского государя, во‑первых, за вычеркивание личности императора из поминальных диптихов, обязательных к прочтению во время церковной службы, и, во‑вторых, за слова, сказанные князем о том, что «…мы де церковь имеем. А царя не имеем и знать не хотим». Такое серьезное заявление, связанное с отказом признавать за «царем греческим» право называться таковым, а следовательно, возглавлять православную церковь, обусловливается направленной политикой Византии по противодействию постановки Московскими князьями русских митрополитов.

Антоний, указывая на идеологическое противоречие в словах Василия, когда патриарх на Руси признается, а царь – нет, четко объясняет один из основных элементов византийской политической идеологии, согласно которой василевс является единственным «вселенским императором», «природным царем», отличаясь от простых князей и правителей тем, что он помазывается миром, и власть его распространяется на весь мир, и непризнание его есть отступление от христианских канонов. Забавно, что Рюриковичи что в XI, что в XIV веке действовали вполне понятно и практично, задавая вопрос о правомерности византийского императора решать их собственные дела.

При этом, несмотря на единичные попытки отдельных князей противостоять религиозному главенству василевсов, говорить о системной борьбе князей с Византией за контроль над церковью нельзя. Борьба проявлялась лишь в правлении некоторых, наиболее заинтересованных в единоличном управлении государством, а следовательно, и церкви, правителей. Так, в посланиях Василия II Васильевича патриарху Митрофану от 1441 года и императору Константину XI от 1451–1452 годов видно, что авторитет византийского государя в плане религиозного главенства не подвергался сомнению, оставаясь данностью для Руси даже после Ферраро-Флорентийской унии 1439 года и перед непосредственным падением Константинополя: «державнейшие и боговенчаный, благочестья ревнитель, непорочный православной христианской веры истинный поборник».

Вот и получается, что как бы ни возмущались правители Руси против тех или иных проявлений византийских царских замашек, власть василевсов на Руси признавали. Пускай только в виде духовного наставничества или авторитета для разрешения церковных вопросов, но признавали. Такова судьба царя – быть объектом возмущения и мятежей. Забавно, что противоречивое отношение к Византии на Руси отразилось также и в том, что судьба самой империи станет позднее отдельным сюжетом в длинной цепочке политических образов, рисующих сюжеты как идеальных, так и «антиидеальных» государей.