Во время праздников в деревне оставалось всего несколько человек, но я все равно не мог рисковать, чтобы кто-то увидел, как я уезжаю на своей машине с младшей из Константин. Так что я посадил ее в такси и отправил в Белые горы первой.

Потом я прождал целых три невыносимых часа.

За это время я мог бы передумать. Мог совершить любой другой выбор, который не связал бы наши судьбы воедино. Но я этого не сделал. Не мог. Происходящее вершилось само по себе. И не потому, что я так планировал. А потому, что так было предначертано. Неизбежно.

Священный сан не был моим призванием.

Моим призванием была она.

Была ли это судьба, воля Божья, божественная длань указующая или чертов Меркурий в Марсе – мне было плевать. Мне не нужно было объяснять, почему мы вместе. Так же как не нужно было объяснять, как дышать. И то и другое было инстинктивно.

Никто из жителей деревни не видел, как она уезжает, и через три часа никто не заметил, как уехал я.

Я написал Кристиано и нескольким членам факультета, что собираюсь немного отдохнуть в своей хижине. Ничего необычного – там я проводил большую часть лета и почти все праздники.

По пути я остановился в небольшом городке в Новой Англии и купил провизии на две недели.

Две недели, в которые она будет только моей.

От этой мысли у меня так и стоял весь час пути до хижины.

Наступившие сумерки окутали продуваемую ветрами, окруженную лесом темную дорогу. Но я знал каждый поворот. Я купил эту землю девять лет назад и перестроил деревянно-каркасную хижину. В то время мне нужно было побыть в одиночестве. Я не доверял себе, когда был в окружении людей, и не знал, смогу ли справиться с ролью священника.

Как выяснилось, колоратка не излечила сжигавшую меня внутреннюю жестокость. Но она помогала мне ее контролировать.

Я направил машину на покрытую грязью дорогу и осторожно поехал к стоящей у подножия горы хижине. Стоило мне остановиться и заглушить мотор, как входная дверь отворилась.

Она вышла, будто ангел во плоти, переминаясь на крыльце с ноги на ногу.

Боже правый. Я был потрясен.

Она была принцессой Бишоп Лэндинг, рожденная среди зеленых лужаек и гор, пропитанных кровавыми деньгами. Семья Константин удерживала власть многие поколения – за счет наследования, кумовства и брачных союзов с влиятельными семействами. Но женщина, что стояла у меня на крыльце, была не такой. Совершенно.

Она была чиста. Небесное создание.

Озаренный лунным светом, ее образ, казалось, собрал в себе все оттенки жемчуга, что переливались в ее золотых волосах и на бледной коже.

Она побежала ко мне через снег, и я смотрел на ее силуэт, еще крепче сжав пальцы на руле. Она надела тонкую рубашку. Без лифчика. На холоде ее дыхание вырывалось паром изо рта, а соски превратились в две пули, что летели впереди нее.

Я был заворожен ею. Поражен. Она стремилась ко мне, словно горящая раскаленным добела пламенем, падающая из самого рая звезда, она ворвалась в холод моего темного мира и озарила его своим светом.

Она была падающей звездой моей жизни, явившаяся яркой вспышкой в ночи, и она заставляла меня смотреть на нее не моргая и загадывать все возможные желания.

Когда она добежала до двери машины, я вышел и дотронулся до ее приоткрытых губ, желая немедленно ее поцеловать.

– Где твоя куртка? – Я скинул свою и накинул ей на плечи.

– А где твоя колоратка?

– Я не на службе.

– Значит, пока ты здесь, ты не будешь мной командовать?

– Я этого не говорил. – Открыв багажник, я достал пакеты с продуктами.

– А что насчет церкви? Ты забудешь про Библию хоть на время?

– Этого я тоже не говорил.

– Хорошо. – Она сжала губы. – А то я уж испугалась, что мы оторвемся здесь по полной.

– Иди внутрь, простудишься.

– Ладно, старикашка. – Она взяла пакеты с продуктами.

– Еще раз назовешь меня старикашкой, и я…

– Старикашка.

Я успел хлопнуть ее по заднице, и она с криком побежала в дом.

В хижине была открытая планировка, высокие потолки с двухуровневыми окнами, чье удачное расположение открывало прекрасный вид на горы. По функционалу хижина была отчасти похожа на мой дом пастора – кухня, гостиная, ванная, спальня – только в большем размере.

Она ходила за мной из комнаты в комнату – я раскладывал продукты, проверял систему отопления.

– Я не так представляла себе хижину в горах. – Она подходила к окнам и вглядывалась в темноту. – Я думала, это что-то вроде хижины подрывника? или что-то подобное… нечто сумасшедшее.

Не ответив, я подбросил в камин дрова и разобрал растопку.

– За домом с гор течет река, – произнесла она звонко и указала на заднюю дверь. – Там куча бобровых плотин. Целые семейства бобров всего в десятке метров от крыльца, и они меня не испугались. Я села рядом, поболтала с ними, пока они собирали веточки и корни.

Я улыбнулся – я знал, что бобры ей понравятся.

– Пока я тебя ждала, я осмотрела дом. – Прислонившись к камину, она внимательно посмотрела на меня. – Тут повсюду тропы. И ни души вокруг. Я всего раз прогулялась, но уже увидела оленя, выдр, енота и красную лису, а еще сапсана.

– Мы в горах, Тинсли. Это заповедная зона возле парка штата.

– Как много у тебя земли?

– Акров сто, плюс-минус.

– С заснеженными дорогами, непревзойденными видами, современной хижиной со всеми удобствами. Это дорого тебе обошлось. – Она прищурилась. – Я думала, ты дал обет послушания, целомудрия и бедности.

Священники больше не дают обет бедности. У нас есть недвижимость, мы, как и все, платим налоги.

– Так сколько у тебя денег?

Пламя распалилось, охватив подкинутые дрова.

– Много. – Я встал и посмотрел на нее.

– Много, это сколько?

– А какая разница? Разве ты здесь по этой причине?

– Нет, в смысле… Я знаю, что ты миллиардер. Просто ты никогда не упоминал хижину в горах, и я подумала, как много я еще о тебе не знаю.

Она многого не знала обо мне. Много чего мерзкого. И я собирался рассказать ей все за эти две недели. Ей нужно было все обдумать, и я собирался предоставить ей полную информацию.

Но пока я не хотел говорить об уродливых сторонах своей жизни. Я четыре месяца ждал, когда смогу с головой погрузиться в ее идеальную красоту, и к тому же я девять лет соблюдал целибат. Так что я был ненасытен.

– Ты великолепна. – Я подошел к ней.

– А ты уклончив. К тому же крайне привлекателен. – Вместо того чтобы отступить, она приблизилась ко мне и положила руки мне на ягодицы. – Какая задница…

Она впилась пальцами мне в ягодицы.

Я коснулся губами ее губ, наслаждаясь их пухлостью. Такие округлые, они словно молили, чтобы их облизали, засосали, укусили. Я провел кончиком носа по ее носу и скользнул руками по ее плечам. Эти простые касания давали мне чувство тепла и мирного счастья. Все казалось таким нереальным.

На самом деле все казалось сном. Кроме упругих округлостей ее груди с острыми пиками сосков. Они существовали на самом деле. И ее мягкие губы. Я прикусил ее губу так, что у нее перехватило дыхание, разорвал на ней одежду и трахнул ее, прижав к стене.

Ее стоны отдавались у меня в груди, мой член входил и выходил, мягко скользя в горячем лоне.

Чтобы войти в нее еще глубже, я перенес ее на диван, но мне и этого было недостаточно. Я пытался проникнуть в нее целиком – телом, всем своим существом – врываясь глубже, все более и более интенсивно.

– Твою мать, Тинсли. – Дыхание мое было прерывистым и лихорадочным, наши языки сплетались, губы сливались, разъединялись и сливались снова. – Мне так хорошо.

– Это всегда так приятно?

Ее горячая киска подходила мне как идеально сшитая перчатка. Очертания ее тела вторили моим, они была идеального для меня размера. Ее глаза не отрывались от моих, заглядывая мне глубоко в душу так, что я чувствовал себя обнаженным, выставленным напоказ, уязвимым настолько, что уже не смог бы быть с кем-нибудь, кроме нее.

– Нет. – Я провел костяшками пальцев по ее щеке. – Так хорошо еще никогда не было.

Она была сексуальной и мягкой, я – жестким. Я взял ее в каждой из комнат хижины. На ковре перед камином, на кухонном столе, в душе, прижимая ее к стене, в своей постели. Я разорвал ее на части. И я только начал.

Я никогда не смог бы ею насытиться. Ни через две недели. Ни за всю жизнь.

Через несколько часов мы лежали в постели, обнаженные, изнуренные, безмятежные. Она легла щекой мне на область сердца и посмотрела на меня. Мы глядели друг на друга, деля момент длиною в вечность, утопая в посткоитальном наслаждении.

Ее веки тяжелели, она чаще моргала, и я знал, что скоро сон заберет ее у меня.

Я протянул руку и выключил свет, а потом провел по ее длинным, шелковистым волосам, от корней до самых кончиков.

– Ты моя первая.

– Первая, кто пи́сал при тебе на пол.

– Да.

– Первая, у кого кровь потекла на туфли.

– Да.

– Первая, кому ты ввел тампон.

– Ага. – Я почувствовал, что улыбаюсь. Это было странное чувство.

– Чувак, да я просто огонь.

– Ты всегда огонь, при любых обстоятельствах. Особенно в нелегких.

– Спасибо. – Она поцеловала меня в грудь. – Со мной у тебя был первый оргазм в церкви, – произнесла она сонным голосом.

– Первый и второй.

– А, ну да. Минет в исповедальне. – Она вздохнула. – Это было круто. – Ее веки смежились. – Что еще?

– Ты первая, кто остался со мной на ночь.

– В смысле, сплю возле тебя?

– Да, самая первая.

– За всю жизнь?

– За всю жизнь.

– Рада, что помогла тебе преодолеть проблемы с близостью, – проворковала она, придвинувшись носом к моей шее.

Я никогда не позволял ни одной женщине подойти ко мне настолько близко. Если я их не трахал, то не хотел видеть их в своей постели.

Услышав ее размеренное дыхание, я понял, что она уснула. Тепло ее тела и меня погрузило в сон.

– Ты моя первая. – Почти уже уснув, я провел пальцами по ее волосам. – И моя последняя.