К тому времени, как мы вышли из церкви, буря уже утихла, оставив после себя прохладу, благодаря которой я рассчитывал немного прочистить голову.

Неся одеяла, я провел Тинсли до своей машины. Старый седан. Никаких наворотов. Простота во плоти. Ничего общего с люксовыми авто, которыми я владел в Нью-Йорке.

Это корыто было для меня идеальным.

Даже не взглянув на машину, она скользнула на переднее сиденье. Все ее внимание было сосредоточено на опоссумах.

Во время поездки она гладила их, играла с ними, трепала их уши и хвосты. И я знал, что это их последние мгновения вместе.

Через двадцать минут мы припарковались на гравийной дорожке, что вела в парк штата.

– Готова? – Обернувшись, я в темноте посмотрел на нее.

Она опустила взгляд на сидящих на ее коленях животных. Ее грудь поднялась, когда она тяжело вздохнула, но она не заплакала. Вместо этого она кивнула, и уголки ее губ приподнялись в легкой полуулыбке.

Завернувшись в пледы, сопровождаемые лишь лунным светом, мы в промокших ботинках и ледяной мокрой одежде ступили на гравийную дорожку. Из моего рта поднимались облачка пара, а пальцы до того замерзли, что я почти их не чувствовал. Но мне было легко. Свободно. Благостно.

Такое глубокое, искреннее счастье было для меня в новинку. Я не мог припомнить, был ли когда-нибудь таким наполненным.

И все это из-за нее.

За шесть недель она стала частью моей жизни. Я ждал каждого ее слова. Надеялся увидеть огонь в ее глазах. Считал секунды до того, как она придумает остроумный ответ.

Она опустила опоссумов на землю, и они побежали к лесу, а я понял, какая ее часть для меня самая ценная.

Она больше не защищалась от меня; обнажив свою мягкую сущность, она стала ангелом, воплощенным в призрачную форму. Ее сила исходила из внутреннего благородства и сострадания. Когда она не пыталась устроить в моем классе филиал ада, она была врожденно, всецело, глубоко чиста душой.

Там, где я был холоден и пуст внутри, она была широким лугом, усыпанным благоухающими лимоном цветами и кружащимися пчелами.

Она была всем, чем не был я.

Я еще никогда не был настолько увлечен, и это выворачивало меня наизнанку. Она была умной и сильной, и в ней было достаточно напористости, чтобы увидеть меня настоящего. Черт, она была единственной женщиной, которая могла понять и принять меня таким, какой я есть.

И я за нее боялся.

Я говорил ей правду. Я не смог бы этого остановить. Но чтобы защитить ее от себя самого, я готов был сделать все возможное.

Опоссумы исчезли в ночи, а она стояла подле меня, глядя им вслед. Она послала им воздушный поцелуй, помахала рукой и весело засмеялась.

Это было куда лучше, чем обувная коробка и могильный холмик.

Я дал ей столько времени, сколько ей было нужно, стоя рядом с ней в тишине и боковым зрением наслаждаясь ее красотой. Мы были завернуты в одеяла, наши руки соприкасались, а ее пальцы дрожали от холода. И, не подумав, я притянул ее к своей груди, завернув ее дополнительно в свой плед и отдавая ей жар своего тела.

Она прислонилась ко мне щекой и вздохнула. Я напрягся. Наши бедра соприкоснулись. Ее мягкие, с жемчужным отливом волосы щекотали мне горло. На мне не было колоратки.

Это была плохая идея.

Просунув руки под пледы, она обвила меня за талию.

– Исповедуйте меня.

– Мы уже исповедовались сегодня.

– Я не про грехи. Скорее про признание.

– Не хочу ничего слышать.

– А жаль. Я догадалась, кто оставил послание в моей комнате и когда вы будете ее наказывать… – она застонала. – Мне трудно об этом говорить.

Я с трудом сдержал улыбку, понимая, что именно она сейчас скажет.

– Я не хочу, чтобы вы ее секли. – Она посмотрела на меня снизу вверх, ее ресницы подрагивали. – Или пороли ее, заглядывая ей под юбку. Или…

– Тинсли…

– …вообще ее трогали. В основном я не хочу, чтобы вы были с ней таким, каким были со мной сегодня. – Глядя на меня, она уткнулась подбородком мне в грудь. – У меня нет права просить об этом, и когда я сама себя слышу, то кажусь себе жалкой ревнивицей. Клянусь, Магнус, я не буду больше вас донимать. Разве что обнимать, – она сжала меня руками. – Это мило. Но я больше не буду приходить в класс без нижнего белья или пытаться переспать с вами.

Я надеялся испытать облегчение, но этого не произошло.

– Значит, ты будешь хорошо себя вести в классе? Никаких споров и неуважения?

– Что? – Хмыкнув, она запрокинула голову. – Давайте не будем спешить с выводами. Я все еще намерена превратить вашу жизнь в ад.

Невозможно. Каждая секунда, проведенная с ней, удивляла, бросала вызов и благословляла.

– Я не сдамся, не брошу свою главную страсть, – Она прижалась ко мне, неосознанно коснувшись бедром моей ширинки. – И поскольку я использую вас в качестве оружия против воли моей матери, я не хочу… – Глядя мне в лицо, она приоткрыла рот. – Черт, почему вы такой невыносимо красивый?

Я думал о ней то же самое каждую секунду каждого дня.

– Я пытаюсь сказать… – она моргнула и сделала вдох. – Невада в вас влюблена, и я не хочу, чтобы вы вознаграждали ее за содеянное тем, что задерете ей юбку и…

– Замолчи, – пробормотал я, глядя на ее пухлые губы, которые все еще двигались, несмотря на то, что она замолчала. – Я порол учеников всего три раза в жизни. И ничего не чувствовал. Ни злости, ни досады, никакого интереса кроме профессионального.

До нее дошел смысл моих слов, и ее глаза сверкнули.

– А на меня вы злились?

– С тобой я испытываю все возможные эмоции.

Господи боже, я не мог побороть эту навязчивую идею, не мог убедить себя в том, что мои действия по отношению к ней не нарушают данную Богу клятву, и в глубине души каждой клеточкой своего тела я хотел заполучить эту девушку.

Лунный свет окрасил ее волосы в неземные оттенки белого. Ее красота была изящной и деликатной, воздушной – и казалась самым совершенным творением этого мира.

Но главным был ее проницательный, умный взгляд, который проникал под мою тщательно выстроенную маску и заставлял меня терять контроль над собой. Когда она так на меня смотрела, я не мог вспомнить собственного имени. Словно она видела меня – мужчину, грешника, убийцу – и принимала увиденное.

Мои губы приоткрылись, но слова так и не сорвались с языка.

Мы не можем.

Ты моя ученица.

Я вдвое тебя старше.

Ты – Константин.

Я священник.

Я причиню тебе боль.

Я тебя убью.

Все доводы, вся логика, истина и здравомыслие покинули меня, когда она встала на цыпочки и посмотрела на мои губы. Я слышал лишь частое биение своего сердца, ее робкое прерывистое дыхание, ощущал искушение запретной сладости губ.

Я взял ее за шею, сжал, сдерживая ее порыв. Опустив голову, я так и не мог сделать вдох до тех пор, пока не выдохнула она, и ее сладкое дыхание окутало мои губы, дразня их привкусом греха.

Гравий шуршал под подошвами моих ботинок. Сердце бешено колотилось. Одеяло упало с плеч. В темноте ночи я наконец украл запретный поцелуй своего ангела.

Я не просто поцеловал ее. Я пожирал ее, овладевал ею – или это она овладевала мной, эта тоненькая богиня эльфов, встречаясь кончиком языка с моим, облизывая в неистовом, ненасытном порыве, от которого мои яйца сжимались и пот градом катился по спине.

Девять лет.

Я не касался женщины, не чувствовал ее запах, не пробовал на вкус, не целовал женщину девять лет. Жар ее губ ошеломлял, а медовый вкус ее языка был еще более грешным, чем я мог себе представить.

Сладость рая.

Моего рая, моего спасения – которого я не заслуживал.

Ее лимонный аромат проникал в мои легкие, пока я вбирал и вбирал его в себя. Я отвечал за нее. Я должен был ее научить. Я должен был ее дисциплинировать.

Она была моей.

Я целовал ее, больше не сдерживая копившийся все шесть недель голод. Она отвечала на мой напор, с готовностью ласкала мои губы и язык, озорно, так, словно у меня во рту было нечто, в чем она нуждалась сильнее всего. И я хотел дать ей это. Положив руку на ее ягодицу, я с силой сжал ее, беспокоя еще не зажившие синяки.

Ее стон прорвал покров ночи. Ее поцелуй сотряс мое тело, и я перестал соображать, что делаю. Я не чувствовал ничего, кроме нее, словно мы были последними людьми на Земле.

Ничего, кроме женщины, от которой у меня так болезненно набухало в штанах, и кокона из тьмы, что дарил нам свободу от всего остального мира.

Я потерся о нее членом, телом призывая ее к тому, чего никогда не должен был озвучить словами. Я хотел забрать ее невинность, ее наслаждение, ее боль. Я хотел ее целиком, и неважно, насколько неправильным это было.

– Магнус… – Мое имя в ее устах звучало мольбой, ее голос был охвачен вожделением и страстью.

Это только усилило мою боль. Я весь изнывал от жара. Изнывал от мысли о том, что мне стоило лишь расстегнуть ширинку и пробраться ей под юбку.

Эта мысль сводила меня с ума, и я целовал ее еще сильнее, глубже, желая большего.

Я отпрянул и развернул ее к себе спиной. Плед упал с ее плеч, опутав ей ноги. Я не стал помогать ей. Я толкнул ее. Она упала на колени, оперлась локтями о землю, и я последовал за ней; мы оказались вместе на скомканном пледе.

Я не мог остановиться, все гладил заднюю поверхность ее бедер. Щипал, выкручивал кожу на покрасневших горячих ягодицах.

Из ее горла вырывался крик, заставляя меня накрывать ее своим телом, седлать ее, возбуждая одной рукой, пока второй я пытался расстегнуть ширинку. Безумный, дикий, я хотел влиться в нее каждой каплей своей крови. И ее крови. Я хотел пустить ей кровь.

Она повернула голову, глядя на меня через плечо, и глаза ее горели беспокойством. Ее волосы свисали в грязь, она же была и на ее лице.

И все внутри меня замерло.

Это было неправильно.

С ней нельзя было так обращаться. Не в грязи. Не на холоде. И не со мной.

– Нет, – прошептал я. – Нет.

Я отпрянул от нее, пятясь по мокрой земле и отчаянно борясь с желанием завладеть ею.

– Что ты делаешь? – Привстав, она перекатилась на ягодицы и поморщилась. – Почему ты остановился?

– Я делаю тебе больно.

– Не делаешь.

– Сделаю.

– Нет, – она хохотнула. – Я тебе не позволю.

– Я чуть не лишил тебя девственности в грязи, как какое-то животное! – вскочив на ноги, прорычал я.

– Потому что я тебе позволила! – Она тоже встала, сжав руки в кулаки так, что костяшки пальцев побелели. – Если хочешь, бери. Я лучше лишусь девственности с тобой, чем с Такером Кенсингтоном или каким-нибудь неуклюжим мальчишкой.

– Я не трахну тебя. Ни сейчас, ни когда-либо. – Подстегиваемый яростью, я обошел вокруг дерева и снова встал перед ней. И меня прорвало: – Если ты дотронешься до Такера хотя бы губами, помоги мне Бог, я высеку тебя так, что ты месяц сидеть не сможешь. Я ясно выразился?

– О, мисс обиженка! Это что, угроза?

Мисс обиженка? Она что думает, я шучу? Для нее это шутка?

– Никто тебя и пальцем не тронет! – Мой голос громыхал яростью, распугивая все живое в округе.

Она отшатнулась.

Я приблизил к ней лицо.

– Я ясно выразился?

Она прищурилась. А потом, не ответив, развернулась.

И только когда она уже села в машину, я наконец выдохнул. Я взял себя в руки и немного расслабился. Я не двигался с места до тех пор, пока сердце не перестало колотиться, кровь не перестала бурлить и я смог ощутить прохладу кожей лица и рук.

Потом я собрал одеяла и отвез ее обратно в школу.

Когда на горизонте показалось здание кампуса, она наконец нарушила тишину:

– Ты пугаешь меня, Магнус.

– Это самое умное, что ты сказала за сегодня.

– Ты пугаешь меня не так, как пугают серийные маньяки.

– Приятно слышать, – заметил я сухо.

– Это другой страх, волнующий кровь. Как в домах с приведениями, пульс ускоряется, адреналин несется по венам, и я чувствую себя живой. Я знаю, что то, что выпрыгнет из засады, меня не убьет. Но боже правый, у меня сердце выскакивает из груди. Прямо как с тобой. – Она посмотрела в окно и пробормотала: – Мне нравится это притягивающее, отталкивающее, зовущее и нервирующее чувство. Это то, что мне нужно в отношениях. Чтобы кровь неслась по венам.

– Ты слишком юная, чтобы знать, чего ты хочешь.

– Не делай этого. – Она строго посмотрела на меня. – Разве, когда тебе было восемнадцать, ты не знал, что тебе нужно?

– Знал. – Знал – и брал все, что желал, всеми доступными способами.

– Тогда не говнись насчет моего возраста.

Я припарковался у ворот и вышел из машины. Она тоже вышла. Я достал телефон и напечатал сообщение Мириам. Я не хотел, чтобы Тинсли задавали неудобные вопросы. Была почти полночь, и ей нужно было выспаться.

Я отпер ворота, и она, войдя, захлопнула их за собой. Ее пальцы обхватили прут решетки, а ее бездонные голубые глаза глядели на меня.

– Ты можешь заставить меня ходить в церковь, но я никогда не перейду в твою веру, – тихо сказала она. – Ты можешь приказать мне не целовать Такера, но у меня будет секс, нравится тебе это или нет. И ты можешь пугать меня, но я не боюсь. По крайней мере так, как ты того хочешь. – Она отпустила решетку и сделала шаг назад. – Я больше тебя не поцелую. Не хочу быть тем человеком, которого ты будешь в этом винить. Если ты нарушаешь клятвы, то делай это сам, не впутывай меня, – она слегка наклонила голову. – Спокойной ночи, Магнус.

Слегка улыбнувшись, она развернулась и поспешила в кампус.

Она была непохожа на всех женщин, которых я знал до нее. И словно ее захватывающего дух, потустороннего очарования было недостаточно, она была еще и развита не по годам и умнее всех моих бывших любовниц, вместе взятых.

Мне не стоило никогда касаться ее губ, но я не мог заставить себя пожалеть об этом.

Этот божественный, ни с чем не сравнимый, невероятный поцелуй будет единственным, который со мной случится.