Тинсли драила полы на повседневной основе.

В следующие четыре недели она училась, стоя на коленях с тряпкой чаще, чем сидела за партой. Пока она ползала с намыленной тряпкой по полу, я стоял подле нее, читая ей лекции по физике, политологии и сравнительному государственному управлению, по латинской литературе и католицизму.

Про память она не наврала. Действительно, один раз что-то услышав, она могла воспроизвести это почти дословно. То же самое доказывал каждый сданный ею тест.

Единственное, что ей не давалось – это послушание.

Она часто опаздывала, нарушала комендантский час, но самое ужасное был ее язык.

Она была вульгарной, болтливой, слишком умной всезнайкой, и жила так, словно ее единственной целью было меня доконать. Никто и никогда не позволял себе так со мной разговаривать, и, кажется, ни одно наказание не могло это исправить.

Через четыре недели социальной изоляции, лишения еды, психологического унижения, тяжкого труда, я понял, что ей нужно.

Физические страдания.

Боль.

Надо было пороть ее ремнем, снова и снова.

За годы моей работы здесь я применял порку в трех случаях. И всякий раз это были исключительные случаи, когда ученики были дикими и неуправляемыми, а сама порка нисколько их не смущала. А я не испытывал физического влечения к девочкам, поэтому в конце концов исключил всех троих.

Тинсли хотела, чтобы я ее исключил. Но я не собирался ей потакать.

Значит, оставалось драить полы.

Или применять физическое наказание.

Шлепать.

Бить.

Пороть.

Сечь.

Душить.

Я не мог. Не должен был по тысяче причин, которые сходились в одну.

Я этого хотел.

Я хотел прикоснуться к ней так сильно, что, если бы сделал это, то это стало бы немыслимым, неконтролируемым, потрясающим сексуальным наслаждением.

За все это время я тронул ее единственный раз. Четыре недели назад я позволил себе провести большим пальцем по ее губе. И это прикосновение вызвало противоречивые, отчаянные наваждения, рожденные самыми темными глубинами моего разума. С тех пор я старался держать руки подальше от нее и изжить свои темные мысли.

Если бы я коснулся ее снова, я приобщил бы ее к своему любимому занятию, и все было бы кончено.

То, как она ползала на коленях по полу, взывало к моим садистским наклонностям. И этот вопиюще сексуальный символизм от нее не ускользнул. Она взывала ко мне всякий раз, уверяя, что ученик не должен вставать на колени в присутствии учителя, потому что это извращенная фантазия хищника.

Зря старалась. Если бы она держала рот на замке, ей не пришлось бы ползать по полу. Хотя бы сколько-то времени. Так что это был ее выбор.

Я посмотрел на часы и прошелся по классу, сжав зубы.

Она снова опаздывала.

Закрыв глаза, чтобы успокоиться, я молился деве Марии. Когда я закончил молитву и начал ее повторять, то услышал стук подошв в коридоре.

Башмаки скрипели по полу; Тинсли выскочила из-за угла и ворвалась в класс, хрипло и прерывисто дыша.

– Я тут! – Она согнулась пополам, махнув одной рукой в воздухе и поставив вторую на колено. Она задыхалась. – Слава богу, я быстро бегаю.

– Вы опоздали, – прошипел я, разрываясь между желанием выставить ее вон или задушить.

– Да бросьте вы, – она глянула на висящие на стене часы. – Всего пара минут. Не будьте писькой.

– Писькой?

– Мясистой розовой лодочкой между ног у женщины. – Она отдышалась. – Знаю, вы давненько таких не видели, но наверняка помните, что это.

– Помню. Вполне отчетливо.

– Да? – она усмехнулась и подняла брови.

– Вот почему я удивлен, что вы использовали эту часть тела для того, чтобы меня оскорбить. Учитывая ваши феминистские высказывания, я ожидал, что вагина – это комплимент, а не показатель слабости.

Она открыла рот и издала хриплый звук.

– Вы правы, – она хлопнула себя по лбу и застонала. – Я дура. Я не подумала и… Фу! Мне нет оправдания. То, что я сказала, оскорбительно, неприемлемо, и мне очень жаль. – Она выпрямилась и посмотрела мне в глаза, и при этом выглядела такой неотразимо, великолепно бесстыжей. – Я поцелую статую Иисуса или отскребу все полы, как хотите. Никаких отговорок. Я полная идиотка.

Одним из качеств, которое мне в ней нравилось, было ее умение искренне посмеяться над собой, ее самоирония. Она редко обращала внимание на чужое мнение, но по какой-то причине она не хотела, чтобы я считал ее поверхностной и недалекой.

Но она и понятия не имела, как далек я был от этих определений, что делало ее еще более красивой, желанной и приметной в моих глазах. Она отличалась от других восемнадцатилетних девушек, которых я встречал.

Но это не меняло того факта, что она была моей ученицей, в два раза младше меня и совершенно не соответствовала моим предпочтениям.

И все же в ней было достаточно сексуальной привлекательности, чтобы цеплять мое внимание.

«Заткнись, Магнус», – остановил себя я.

– Ты отсутствовала сорок пять минут. – Я обошел ее по кругу. – Завтрак закончился пять минут назад.

Я знал, куда она сбегает несколько раз на дню, и хотел, чтобы она призналась.

Она склонила голову и посмотрела на меня невинным взглядом.

– Я писала.

– Это все, что ты мне скажешь? – рассмеялся я.

– Нет. В смысле, я хотела писать и пошла в туалет.

– Хорошо, что за четыре недели ты усвоила хоть один урок. – Я остановился перед ней. – Но ты не поэтому опоздала.

Она взметнула на меня взгляд голубых глаз, в которых читался огонь волнения. Она не хотела доверять мне свой секрет, да и с чего бы? Я был безжалостным человеком.

Для испорченной богатой девчонки она на удивление беззаветно защищала беззащитных малосимпатичных животных. Я не мог ее понять и сейчас не изменил своего мнения. Поэтому мой взгляд заставил ее поежиться.

Безжалостно пробирая меня до глубины моей презренной души, она произнесла:

– Магнус… – ее голос молил. Она назвала меня по имени.

И потянула руку к моей груди.

Я не знал с каким из наваждений бороться в первую очередь.

Она была остра на язык, но никогда не позволяла себе меня касаться. Даже теперь ее пальцы слегка подрагивали в нерешительности.

Прежде чем она успела меня коснуться, я схватил ее за запястье, сомкнув пальцы вокруг тонкой кости. Она всхлипнула, но не убрала руку. Вместо этого она подошла ближе, не отводя от меня взгляд. Завораживающе. Перемешивая все у меня внутри. Опьяняюще.

Я еще сильнее сжал пальцы вокруг ее запястья, лишь бы она меня не коснулась. Но это не имело значения. Я все равно чувствовал ее, ощущал, как она вонзает в меня коготки и впивается в меня своими кошачьими зубками, хотя она просто смотрела на меня с мольбой.

– Пожалуйста, не дайте мне пожалеть о моем признании, – она обхватила мою руку своей и наклонилась еще ближе. – Я кормлю маленьких опоссумов. Они не такие, как летучие мыши. Они еще малыши. Или были такими. А теперь они почти готовы выживать самостоятельно. Им нужна пара дней, чтобы подготовиться к зиме. Пожалуйста, отец Магнус, – она прижалась лбом к моей груди. – Пожалуйста, не причиняйте им вреда.

У меня заныли мышцы, я дернулся и застыл, мучительно напряженный, с единственным желанием – отстранить ее от себя. Хотя это не ее я хотел удержать, а себя самого.

Я отстранился и ухватился за дверной косяк с такой силой, что дерево впилось мне в ладонь.

– Я не причиню им вреда.

«Но я не могу пообещать тебе того же».

– Правда? – она прищурилась, и ее взгляд наполнился надеждой.

– В правилах нет упоминания о том, что студенты не должны кормить диких животных.

– Нет, но я думала…

– Пойдемте, навестим их.

– Сейчас? – она опустила руки.

А мне нужно было поскорее выбраться из этой ставшей душной комнаты. Развернувшись на пятках, я поспешил в коридор и не останавливался, пока мы не дошли до поляны за главным зданием.

Она шла на пару шагов позади и поравнялась со мной только когда я остановился.

– Вы знаете, где они живут. – Она поставила руки на бедра и выпятила нижнюю губу. – И как давно вы про них узнали?

– С самого первого дня. Вы все время едите здесь, даже когда идет дождь.

– И что вы сделали? – Она опустилась на колени и, согнувшись, подползла к корням большого дерева. – Пришли разузнать в чем дело и нашли этих милых маленьких… – Она пригнулась к земле, задрала зад, и ее юбка взлетела к бедрам.

Наверняка подол подхватил ветер. Надо было сказать ей. Фраза вертелась на кончике языка, но так с него и не слетела.

Прежде чем совершить что-то непоправимое, я отвел взгляд.

– Простите, что разбудила, – она пошикала, успокаивая опоссумов. – Но раз уж вы проснулись, я хочу кое с кем вас познакомить.

– Это не обязательно.

– Не будьте грубым. – Она встала с двумя серыми пушистыми опоссумами, вцепившимися в ее кардиган.

– Вам не стоит брать их на руки. – Борясь с собственными мыслями, я сжимал пальцы в карманах брюк.

– В отличие от других диких животных, они почти не болеют ничем опасным для человека. – Она усмехнулась, глядя на опоссума, что сидел у нее на плече. – Это же ты, Уиллоу? Вечно ты себя вылизываешь. – Ее заразительная улыбка передалась и мне. – Она думает, что она кошка.

– Вы берете их на руки, и они не будут бояться людей. А когда они вернутся в природу…

– Знаю. Я пыталась их отвадить. Они любят лазить, и поскольку я каждый день их кормлю, они думают, что я их мама, – она вздохнула. – Они никогда меня не боялись.

Четыре недели подряд я наблюдал, как она ходит на эту поляну, в то время как к другим по выходным приезжают посетители. Кто-нибудь хоть раз приезжал к каждому из учеников.

А к ней никто и ни разу.

Мы шли обратно в класс, и Тинсли без умолку болтала про опоссумов, рассказывая о них так, словно они были ее лучшими друзьями.

Она была одинока.

За ее непослушанием и нахальством я видел, насколько одинокой она была.

Она была несчастной.

Возможно, эта печаль зародилась еще до того, как она приехала в Мэн. Что на самом деле она оставила в Бишоп Лэндинг? Поверхностную дружбу? Неприветливый особняк? Мир, в котором ее не замечали, не ценили и не любили?

Две недели назад она перестала выпрашивать свой телефон.

– Они составляют мне компанию. – Она вошла в класс вслед за мной, все еще рассказывая про опоссумов. – Наверное, вы думаете, что я глупая, но они все, что у меня есть. Мне будет грустно, когда они разбегутся. Но я желаю им всего самого лучшего, – она улыбнулась собственным мыслям. – Животные лучше людей.

– Как так?

– Они не осуждают. Не ненавидят. Если бы у людей были такие же добрые сердца, как у опоссумов, мир стал бы гораздо лучше.

Если бы у людей были такие же добрые сердца, как у Тинсли Константин, во мне возродилась бы вера в человечество.

Следующие несколько часов мы занимались. Она написала несколько контрольных, потом пошла на ланч, а потом посетила мои уроки. День она закончила, оттирая полы в качестве наказания за утреннее опоздание.

Мойка полов ничему ее не учила. Но я не делал исключений. Если она нарушала правила, я ее наказывал. Я был последовательным в своих решениях.

Через тридцать минут она переместилась в дальний угол класса. Когда она согнулась, ее юбка задралась снова, но теперь я не отвел взгляда.

Она стояла, склонившись на коленях, и мне были отлично видны ее обтянутые белыми трусиками интимные места. Плотно облегающие трусики вторили очертаниям подтянутых, молодых ягодиц. Полоска тонкой ткани, пролегающая между ног, впивалась в юную плоть, прокладывая откровенную, захватывающую дух дорожку от одной девственной дырочки к другой.

Поерзав на своем стуле, я ощутил, как распространяется жар и набухает плоть у меня между ног.

Чертова юбка вряд ли задиралась так высоко сама. Теперь я подозревал, что это не ветер шалил с ее подолом сегодня утром.

Она играла с огнем, будя зверя, с которым не сможет совладать. Что бы ни происходило, какие бы намерения у нее ни были, мне нужно будет сделать ей выговор.

Но у меня был стояк, я был весь в огне, и все внутри меня выворачивалось наизнанку. Контроль над моей тайной ускользал. Я не мог работать. И я не мог подойти к ней со стояком и вожделением, что курсировало в моих венах.

Я заставил себя смотреть на экран ноутбука и изучать план на завтрашние уроки. К тому времени, как она вернула ведро и швабру в шкаф, я уже взял себя в руки.

– Я закончила. – Она взяла ручку с моего стола и повертела ее в пальцах. – Что дальше?

– А дальше мы перейдем к твоему желанию привлечь к себе внимание.

Она перестала вертеть ручку.

– Если не принимать во внимание острые ощущения, то твоя попытка оголиться перед учителем выглядит жалко и бессмысленно. – Я мрачно посмотрел на нее. – Это призыв обратить на себя внимание.

Не поведя бровью, она посмотрела мне в глаза.

– Обратить внимание?

– Это неправильный способ показать свою беззащитность, ревность и одиночество.

– Ладно. – Она осторожно положила ручку и повела плечами. – Значит, вот что вы об этом думаете.

– Если ты иного мнения… – я махнул рукой в воздухе. – Валяй. Здесь можно еще много полов помыть.

– Ладно. – Она обошла вокруг стола и встала на расстоянии вытянутой руки от меня. – Вы говорите, что жажда внимания – это нечто плохое, но разве потребность во внимании не базовая для человека? Что за брак без внимания со стороны супруга? Что за священник без внимания своей паствы? Что за ребенок без внимания родителей? – она отвела взгляд и моргнула. – Разве внимание не самый большой подарок, который мы дарим друг другу?

Она выпрямилась, глядя на меня пытливыми голубыми глазами. Умными глазами.

У нее удивительный ум.

Каждый день, что я проводил рядом с ней, обещал новые повороты, скользкие темы, непредсказуемые аргументы. Я еще никогда не был в таком ментальном и физическом тонусе.

– Да, – голос у меня надломился, и я прочистил горло. – Но чтобы ты понимала, такое внимание не то же самое, что привязанность.

– Я знаю.

– И показывать свой зад учителю – это отрицательное проявление внимания.

– Отрицательное? – она поставила кулаки на стол. – Разве мое тело отрицательно? Или мои трусики? Вы же их уже видели, когда сами просили их снять. Так что такого отрицательного у меня под юбкой?

– Не перевирайте мои слова, мисс Константин, – мой голос хлестнул, словно бич, и она сделала шаг назад. – Когда вы дурно себя ведете ради того, чтобы на вас обратили внимание, то наказание становится вашей наградой. Это отрицательное внимание, которое я не хочу вам оказывать. И я не желаю больше никогда видеть ваше нижнее белье.

Отвернувшись, я уставился в экран ноутбука.

Она немного помедлила, ее дыхание было быстрым и поверхностным. А потом она неторопливо пошла к двери.

На пороге она помедлила и посмотрела на меня через плечо.

– Вы были кое в чем правы. Я действительно одинока, отец Магнус.

Она вышла в коридор, и я почувствовал глубинный, неприятный укол какого-то чувства, которое прошло по всему моему телу. Я не знал, что это именно, но мне хотелось от него избавиться.

Мне нужно было, чтобы она вернулась.

– Тинсли. – Я услышал, как ее шаги замедляются, останавливаются и потом разворачиваются обратно.

Когда она снова появилась в дверном проеме, я испытал мгновенное облегчение и тепло разлилось у меня в груди.

– Еще кое-что. – Я залез в ящик стола и отсоединил ее телефон от зарядного устройства. – Какой у вас номер?

Она свела брови и, идя ко мне, продиктовала цифры. Я ввел ее номер в свой телефон и отправил ей сообщение.

– Скоро Праздник зимы. – Я отдал ей ее телефон. – Ты, наверное, захочешь, чтобы кто-нибудь из братьев или сестер привез тебе платье.

– Спасибо, – она свела брови еще сильнее. – Вы что, только что отправили мне сообщение?

– Да. А ты говорила с Мириам о своем одиночестве?

– Нет. Боже, – она изобразила ужас. – Я ее совсем не знаю, и мне не нужен психолог.

Я так и думал, что она это скажет.

– Ты можешь написать мне в любое время, если понадобится.

– Я это ценю. – Она уставилась на свой телефон и медленно, озорно улыбнувшись, посмотрела мне в глаза. – Но вам не стоит забивать свою красивую голову волнениями обо мне, отец Великодушный. Когда мне хочется сдаться, я тут же вспоминаю, сколько говнюков мне еще предстоит разочаровать.

Естественно, она имела в виду меня. И свою мать. И, возможно, ту семью, в которую ее выдадут замуж.

Я смотрел, как она, высоко подняв голову, выходит из класса. И я знал одно.

Тинсли была намерена взять бразды правления своей жизнью в свои руки, даже если это означало остаться без гроша и без поддержки семьи.

И я знал, что буду болеть за нее, даже если я буду одним из тех говнюков, что стоят у нее на пути.