В тот день Игорь напился. Он вернулся домой уже за полночь и заснул на диване, не расстилая его, не снимая ни обуви, ни одежды.

Ему снился отец.

Во сне папа был молод, совсем как на старых фотографиях в семейном альбоме: черная шапка кудрявых волос, клетчатая рубаха с закатанными рукавами, джинсы-клеш. И взгляд с хитринкой из-под собранных домиком бровей. И улыбка… добрая и мудрая, будто папа знает что-то. Улыбка уже взрослого, прожившего целую жизнь человека.

Игорю снилось, что они стоят с отцом на той самой поляне, между ними ручей, а вдали шумит листовою черное дерево. Все так, как было в день, когда… Только в этот раз рядом не было бабушки – лишь они двое. Отец стоял, опустив длинные руки вдоль тела, смотрел, молчал и улыбался.

Игорь хотел шагнуть через ручей, уже занес ногу, протянул руки, чтобы обнять. Хотел сказать отцу, что он рядом, что это он и он вернулся. Но папа остановил его жестом и покачал головой, давая понять, что черту переступать нельзя, что ручей – это граница, разделяющая миры, обратного хода не будет.

Тогда Игорь-Сергей заплакал. Там, во сне, слезы текли легко. Он вытер мокрые щеки и только тут заметил, что у него руки ребенка, посмотрел вниз и увидел босые маленькие ноги в детских заплатанных штанах. Да, конечно, он и был ребенком, сыном своего молодого замечательного отца.

Рухнув в зеленую траву, Игорь уткнулся лицом в коленки и неровно всхлипывая, подвывая и шмыгая носом, размазывал по маленькому личику мальчишеские слезы. Ему было обидно и страшно, горько и больно, но с каждой оброненной слезой становилось легче. Совсем как в детстве.

Он долго не мог поднять глаза, боялся взглянуть на ту сторону ручья, потому что знал, что отца там больше нет… И, только почувствовав мягкое нежное тепло возле своей правой щеки, сумел разлепить припухшие веки. Игорь поднял голову и увидел маленькую светящуюся точку, парившую рядом. Она то приближалась, то удалялась, то садилась ему на нос, то целовала в лоб, щекоча и согревая. Игорь перестал плакать, следил за огоньком, как завороженный. На душе потеплело. И, судорожно втянув воздух последним всхлипом, он лег на траву, подложил руки под голову и подтянул коленки к животу. Он не спускал взгляда с живой звездочки, не хотел отпускать ее. Но веки его слипались сами собой, и скоро он провалился в сладкий сон, такой крепкий и безмятежный, какой бывает только в детстве.

Проснулся Игорь уже в той печальной действительности, которую оставил накануне вечером: помятый, несвежий, но выспавшийся. Вселенская тоска, одолевавшая его еще вчера, исчезла, и ее место заняла упрямая решимость. Ему захотелось во что бы то ни стало побывать на отцовских похоронах. Но как? Прийти инкогнито и прятаться за спинами родственников?

Игорь-Сергей позвонил своему дяде и, представившись папиным давним знакомым, выяснил все о грядущих похоронах. Дядька не задавал лишних вопросов, история привычная: многие хотят попрощаться. Потому он сдал все пароли и явки, место и время сбора, даже не вникая в легенду, придуманную Игорем на ходу.

На кладбище Игорь приехал чуть раньше, чтобы занять неприметную позицию. Стройный ряд крестов и памятников, искусственные цветы… Еще издалека Игорь увидел свежую земляную насыпь и, не дожидаясь прибытия похоронной процессии, направился туда. Все было готово к погребению: голубая оградка стояла чуть поодаль, могила один на два метра с ровными, обтесанными лопатой стенками, гранитная плита с именем отца привалилась на соседнюю могилку. Рядом молча курили два помятых мужика, окутанных облаком перегара. Работники кладбища, вероятно. Их залепленные комьями земли лопаты валялись тут же, у ног.

Один из них, с подбитой, как и у Игоря, скулой и одутловатым лицом пропойцы, с любопытством посмотрел на раннего гостя.

– На похороны поди, а? – спросил он и отшвырнул окурок щелчком пальцев.

– Да, – сухо ответил Игорь, прослеживая траекторию бычка.

– Рано, ты, мужик. Нам сказали, к часу будут, не раньше, – доставая вторую сигарету, проскрежетал одутловатый. – Кого хоронят-то?

Игорь промолчал. Все внимание его было приковано к могиле, на которую упал окурок. Это была его могила. Он подошел вплотную к ровному отсыпанному землей прямоугольнику, где под слоем плодородной земли упрятано было тело Сергея, схватился пальцами за край отставленной в сторону оградки, чтобы не упасть. С черной глянцевой плиты на него смотрела его же фотография – фрагмент из большого семейного снимка. Он помнил его. Там, за вырезанным кадром, остались и мама, и папа, и Маришка. Но здесь, на этом кусочке… он один. Под фотографией лаконичное:

Сергей Алексеевич Мягков

(1973–2000)

Не в силах отойти от могилы, Игорь, перебирая руками вдоль края оградки, читал надписи на венках: от коллег, от дяди и его семьи, от друга Саши… У надгробия лежали свежесрезанные ромашки. Любимые Маришкины цветы.

Огромная злость на самого себя охватила его. Только сейчас… сейчас он полностью осознал, что натворил! Как он мог так беспечно, так безрассудно относиться к жизни? Зачем гнал в тот день с такой скоростью? Почему игнорировал знаки? И беда даже не в том, что он оказался теперь в столь нелепой ситуации, а в том, сколько боли он причинил любимым людям. Какому ужасному испытанию подверг Марину, маму… и отца. Как подвел их всех!

Увязнув в болоте собственных терзаний, Игорь не заметил, как подъехал похоронный кортеж. И лишь когда из автомобилей начали выходить друзья и родственники, он обернулся на шум людской речи. Четверо мужчин уже снимали с катафалка гроб, среди них был и Сашка.

Игорь отвернулся, опустил пониже козырек кепки, которую купил специально, и отошел вглубь кладбища, к первой попавшейся могиле, возле которой присел, поправляя венки и искусственные цветы, сам же наблюдал украдкой за шествием.

Мама. Мама шла твердой поступью, но сгорбленное тело ее кричало о душевной боли. Как же она постарела… Черное платье, черный платок, черные круги под глазами. Марина держала ее под руку. Игорь невольно подался вперед в порыве помочь им, но тут же осел назад. Рядом с ними был Саша.

Люди окружили их, закрыли от любопытных взглядов, и теперь Игорь видел лишь спины друзей и родственников. Черно-серый частокол скорбных спин. Он же за его периметром, чужой.

Не дожидаясь стенаний прощания и невыносимого с детства глухого стука падающей на крышку гроба земли, Игорь поднялся и быстро вышел с кладбища. Он решил, что вернется попрощаться, когда все уедут, пока же ушел в рощицу, что рябила поодаль уже желтевшими березками.

Нет, то был не умиротворяющий пасторальный пейзаж… скорее наоборот – удручающий сюр. В рощице и в поле за ней раскинулась самовольная свалка, образовавшаяся из кладбищенских отходов. Там и тут валялись выцветшие венки, пластмассовые розы и одноглазые куклы, собранные, вероятно, с детских могилок. На ветках берез колыхались от ветра обрывки черных лент и грязных пакетов. Несколько почерневших от времени деревянных крестов свалены были в зловещий курган.

Игорь стоял в нерешительности, разглядывал печальную картину и понимал, что возвращаться на кладбище сейчас нельзя, а здесь находиться невыносимо. Вот оно… окончание жизни на земле и непостоянство памяти. Как хорошо, что это не конец. Как хорошо, что он об этом знает.

Периферическим зрением Игорь уловил движение слева, повернулся и столкнулся взглядом с… вороной. Черная взъерошенная ворона с желтыми глазами. Она сидела на приставленном к березе кресте так близко, что казалось – протяни он руку и дотронется. Ворона пялилась на Игоря, изредка мигая, склоняя голову то в одну сторону, то в другую. Игорь подался вперед, ворона встрепенулась, каркнула громко и улетела в сторону кладбища. Он проводил ее взглядом и невесть сколько стоял так не двигаясь, словно загипнотизированный. И невесть сколько простоял бы еще, если бы телефон не пиликнул сообщением. Игорь поднес экран к глазам и прочитал:

«Перезвони на этот номер. Срочно. Саша».

«Неужели он меня видел?» – подумал встревоженно Игорь, нажимая на кнопку вызова.

– Алло, Саш?

– Игорь? Игорь, привет! Прости, что так… ты говорил, что безлимит у тебя, а я с чужого телефона. В общем, не важно. Ты сейчас сильно занят?

– Эммм, нет, не занят, – оглядываясь по сторонам и невольно приседая, ответил Игорь.

– Мне правда неловко, но больше некого просить. Мои все на работах. Можешь приехать на Александровское кладбище. Это за городом, но недалеко. Взять такси и сюда. Как можно скорее. Я такси оплачу. И права захвати, если они с тобою.

– Да, могу, – оглядываясь и осторожно всматриваясь сквозь березки в толпу на кладбище, растерянно лепетал Игорь. – Что-то случилось?

– Я, похоже, ногу сломал… из-за… Объясню позже. Мы на похоронах у дяди Леши. За руль сесть не могу, а сюда-то на машине приехал. И никого, кто бы подстраховал, нет рядом. Сам до города доберусь, довезут. А «жигуля» жалко… Разнесут его до вечера тут на запчасти. Можешь приехать и отогнать, а? Я сейчас в больницу, потом на поминки вернусь. Вот туда отгонишь? Я адрес скину в смс.

– Да, конечно, Саш, не вопрос. Скоро буду.

– Машина у кладбища, у дороги. Ключи на заднее колесо левое положу. И… спасибо, брат. Ты не представляешь, как ты меня выручишь.

– Не вопрос, Саш, – снова повторил Игорь, едва скрывая радость в голосе.

Из своего укрытия он проследил, как черно-серая толпа затекла в ржавый пазик, как вслед за ним уехали еще два траурных автомобиля. И только блестящий Сашкин «жигуль» цвета мурена[3] остался сиротливо стоять за периметром старого кладбища.

Когда все уехали, Игорь выскользнул из рощицы, дошел до отцовской могилы, выделявшейся на фоне других свежей рыхлой землицей, обилием живых цветов и следами десятков ног вокруг. Через пару месяцев она уже сольется с остальными захоронениями в едином хоре однообразия и не будет бросаться в глаза среди этих ровных, расчерченных кем-то рядов. Пред смертью все равны… Игорь попрощался молча, оставив и свой след у края насыпного холма.

– Прощай, папа, еще увидимся когда-нибудь… может, в следующей жизни, – произнес Игорь тихо. – Спасибо тебе за все.

Он развернулся и быстро зашагал прочь, к машине, где уже кружили голодными чайками мужички-копатели, высматривая, чем бы поживиться. Игорь достал ключи, и, заведя мотор, ровно и без рывков тронулся с места. Он хорошо знал эту машину, помогал Сашке выбрать ее в девяносто седьмом. А в девяносто восьмом эта машина была в их с Маришкой свадебном кортеже. Сам Игорь… вернее, Сергей тогда предпочел купить подержанную «тойоту», все зарубежное казалось более надежным. Где-то сейчас на свалке та «тойота», восстановлению не подлежит.

Дорогу Игорь знал прекрасно, и адрес, скинутый Сашкой, был знаком: столовка при отцовской работе. Значит, был шанс попасть на поминки. Его никто не звал, но и… никто не выгонит. Если приехать туда раньше, чем Сашка вернется из больницы, то и объяснять ничего не надо будет. На поминках не спрашивают, кто ты и кем приходился покойному. Может… может, получится с мамой поговорить?

Игорь прибавил скорость, но на первом же ограничивающем знаке, притормозил. Ничего, успеет.

Стоило выехать из лесополосы на трассу, как солнце обхватило лучами его лицо и поцеловало в лоб. Игорь прищурил глаза и опустил автомобильный козырек. А там, на внутренней стороне под широкой резинкой, прикреплена была фотография. Игорь узнал ее. Прошлогодним летом они всей толпой уехали на Байкал: Сашка со Светкой и Сергей с Мариной. Снимала Светка на свою мыльницу, потому ее в кадре не было. А Сашка, Марина и Сергей стояли обнявшись: молодые, красивые, хохочущие и мокрые после купания. Таким должно было быть фото. Таким Игорь-Сергей его помнил. Вот только сейчас треть фотографии, та треть, где изображен был Сергей, была загнута. И на снимке остались двое – Саша и Марина, да рука, тянущаяся из-за оборванного края на Маринино плечо. Был Сергей… и не стало. Даже на фото. Игорь шумно втянул воздух ноздрями. Снова это неприятное чувство – ревность. И недоумение.

До столовой он доехал быстро. Ржавый пазик был уже тут, во дворе. Несколько мужиков курили, тихо переговариваясь на крыльце. Среди них Игорь узнал и папиного брата, дядю Славу, и сникшего, потемневшего лицом дядь Колю, лучшего друга, и усатого, всегда такого важного Степан Кондратьича, начальника отдела, где дорабатывал до пенсии отец.

Игорь прошел мимо мужиков, кивая и делая вид, что не знает их, но право на вход имеет. У входа, встречая гостей, стоял одинокий стол с фотографией отца, перед ней – налитая рюмка, покрытая горбушкой хлеба. В центре зала – два ряда накрытых столов. На них – кутья, блины, пирожки, мясные и рыбные нарезки, кисель, уже разлитый по стаканам, и рюмки, пока пустые. Все простое, но в большом количестве, дабы не ударить лицом в грязь. Странная русская традиция…

Людей было много, человек сорок-пятьдесят, не считая тех, кто на улице. Ожидая начала поминального застолья, они разбились на группки по интересам и знакомствам. Там коллеги, тут родственники, пара соседей, одноклассники наконец-то нашли повод собраться… Между ними лавировали грудастыми баржами работницы столовой, доставлявшие на широких разносах тарелки с дымившимися котлетами.

Игорь разыскал глазами маму. Она стояла в кругу близкой родни, и подойти к ней вот так он не решался, потому топтался у входа, не прибиваясь ни к одной из групп.

– Привет, – зазвенел колокольчиком родной голос, и тепло побежало по венам.

Это Марина увидела Игоря и подошла поздороваться.

– Ты Сашину машину пригнал? Так быстро? – говорила она, пока Игорь растекался в улыбке.

– Да, я… машину… а где он сам? Что случилось?

– В травму поехал, на рентген. Похоже на перелом. Хотел перетерпеть до вечера, сюда приехать, но я настояла. Ни к чему такие геройства. Ты-то как? Синяки зацвели, смотрю. – Марина почти коснулась его лица ладонью.

– А, ерунда, – махнул Игорь рукой, всем телом подаваясь вперед, ей навстречу. – Как так вышло? На кладбище?

– Да. На кладбище. – Она обернулась на стол с фотографией. – Свекор мой умер, Алексей Артемьевич, его рядом с… с сыном хоронили. И… там на Сережиной могиле памятник покосился… стела мраморная наклонилась. Толкнули может, пока отцу могилу копали, или просто земля просела. Надгробие из пазов и выскочило. И представляешь, ворона села на край. Стела прямо на глазах у всех в сторону поехала. Сашка перехватить хотел, ногу подставил, чтобы… ну… не на землю, чтобы не разбилась плита, а она ему… со всего маху на свод стопы. А там килограмм сто мрамора.

– Ух ты, – невпопад охнул Игорь, искренне удивляясь совпадению, особенно в той части рассказа, где фигурировала ворона.

В этот момент в зал вернулись мужчины, и дядя Слава, взяв на себя обязанности распорядителя, всех пригласил к столу. Игорь растерянно затоптался на месте, не зная, выйти ему или присесть со всеми. Но Марина уверенно подхватила его под локоть и подтолкнула к ближайшему незанятому стулу.

– Присаживайся, помяни с нами Алексея Артемьевича. Саша скоро приедет. Дождись его, пожалуйста, – сказала она, а сама направилась к матери.

Поминки протекали неспешно, с тихим говором, с рассказами об усопшем, с воспоминаниями и протяжными вздохами, без чоканий рюмками. Марина больше не подходила, но время от времени поглядывала в сторону Игоря, грустно улыбаясь. Было в ее взгляде и еще что-то: вопрос, предчувствие, узнавание?

Часа через полтора народ начал расходиться, остались самые близкие. И вот тут-то присутствие Игоря стало заметным. Родственники смотрели на него с недоумением, но ни о чем не спрашивали. И только мама, казалось, совсем не обратила внимания на незнакомого человека, который проторчал два часа у окна и ни с кем не разговаривал.

– Ваше лицо мне кажется знакомым, а вот имени не помню, – сказала она, неожиданно очутившись рядом.

У Игоря перехватило дыхание, он несколько раз открыл было рот, пытаясь вымолвить хоть слово, но все никак… никак не находил, что сказать.

– Мне так жаль, – хриплым голосом произнес наконец он. – Жаль… вашего мужа. Соболезную.

Мама молчала, она внимательно вглядывалась в его лицо, силясь вспомнить. Но это было бессмысленно, Игоря она раньше не видела. И все-таки… все-таки она чувствовала в этом человеке родную душу. Чувство это ей трудно было объяснить словами даже самой себе. Будто тоненькая ниточка внутри нее натянулась, потянулась к нему, связываясь с такой же точно ниточкой внутри странного незнакомца. Она пожала руку Игоря, и маленькая слезинка соскользнула с ресниц, перекатываясь с одной морщинки на другую. Игорь крепко сжал мамину ладошку в ответ, пытаясь вложить в этот жест все то, что не мог сказать. Она молчала. Губы ее задрожали, она прикрыла рот свободной рукой и тихонько всхлипнула.

– Простите, – прошептала она, высвобождая руку. – Показалось… простите, я пойду.

«Это ты прости меня», – подумал Игорь, отворачиваясь к окну, чтобы скрыться от любопытных глаз.

Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как из вновь подъехавшего автомобиля вышли двое: его двоюродный брат Ванька, сын дяди Славы, и Сашка. Сашка неумело переставлял костыли, поджав загипсованную под самое колено ногу. Все-таки перелом.