Я смотрю на оставленные книги и думаю о мертвых.

На полке было выставлено огромное количество книг. Человек, который жил здесь, очевидно, был увлечен чтением. Я не могу сказать, была ли это женщина или мужчина. Тем не менее одно было ясно – человек читал с упоением, без разбора: бульварные романы и классику, книги для дилетантов и для специалистов.

Я смотрю на оставленные книги и думаю о мертвых. В высоком черном книжном шкафу из цельного дерева бок о бок стоят старые и новые книги. Большие и маленькие, толстые и тонкие дружно прижимаются друг к другу. От выцветших книжонок 1970-х до современных книг-эссе для утешения – книжную коллекцию копили более пятидесяти лет. В какой-то степени книжный шкаф подобен дому престарелых, где нет места состраданию. Я должен сложить все эти книги в мусорные мешки красного цвета и вынести из этого дома, так что можно сказать, что сегодня день красной революции. Книги были очень тяжелые, я собирал их и думал, что всю эту тяжесть мне придется взваливать на свои плечи несколько часов, и мои мышцы заныли. Главный секрет работы с книгами заключается в том, чтобы просто смириться. Естественно, что книги всегда будут нелегкими.

Главный секрет работы с книгами заключается в том, чтобы просто смириться.

Хочется поскорее смести их в мешок. Но заглавия появляются как-то сами собой. Сначала знакомое название отзывается, а потом в спешке исчезает. Заголовок книги, который я никогда не видел, уже издалека цепляет взгляд и украдкой шепчет: «Почему бы тебе не взглянуть на меня? Тебе не кажется, что ты должен узнать, кто я?» Искушение слишком велико. Я должен заниматься уборкой в доме умершего.

Корейские мастера, делающие книги, называют сторону, где указан заголовок книги, «спинкой», а ту, которая раскрывается, – «брюшком». Подобную аналогию между названиями частей книги и частями тела человека проводят повсеместно. По-английски корешок книги называется «позвоночником» (spine), а «брюшко» в Японии – это «маленький рот» (小口). Книги, которые человек покупает и читает, похожи на его подданных. На первый взгляд кажется, что подданные прислуживают господину, но на самом деле каждый приводит убедительный аргумент и толкает господина в сторону принятия определенного решения: «Нижайше прошу вас прислушаться к моему совету!» Чем правдоподобнее аргумент, тем скорее он убедит читателя. Интересно, сколько раз в жизни бывший владелец этой библиотеки сталкивался со столь убедительными аргументами, что соглашался с противоположной точкой зрения и менял свое мнение? Интересно, как уживаются в голове противоречащие друг другу доводы и в какую сторону они толкают человека?

Книги, которые человек покупает и читает, похожи на его подданных.

По мере того как я одну за другой снимаю книги с полок и шкаф все пустеет, перед моими глазами четко рисуется образ умершего. Многие книги, которые дали мне зацепки, уже исчезли в мусорном мешке. Мое разыгравшееся воображение представило этого человека электриком, некоторое время работавшим в Соединенных Штатах, хотя, возможно, этот образ не имеет ничего общего с покойным. Вероятно, из-за моей предвзятости к этой профессии, я вижу его мужчиной. Он был протестантом, но давно потерял интерес к религии. Позже он занялся фотографией. Ему было больше интересно фотографировать природу, чем людей: к примеру, перелетных птиц. Он скорее интересовался произведениями, основанными на реальных событиях, чем художественной литературой. Но прежде всего он обладал многогранным взглядом на мир.

Мужчина в расцвете сил, с кипящей кровью, одетый в синий рабочий комбинезон, сидит в пабе в переулке. В его сумке – цифровой мультиметр и диэлектрические перчатки, а на шее висит фотоаппарат с удлиненным цилиндрическим объективом. Его рукава закатаны, обнажая толстые вены на предплечьях, похожие на далекие реки. С каждой рюмкой его голос становится все более хриплым. Насколько разнообразен его интерес к миру, настолько же он осознает, как много на свете противоречий и проблем. Как правительства должны сегодня расставить приоритеты, какое направление должны выбрать компании в условиях глобального экономического кризиса, как религиозные общины должны рассуждать и как высказывать свое мнение и что должно сделать человечество, чтобы вернуть свою человечность… Он сформулирует свою точку зрения и выстроит прогноз, скорее глядя в телескоп, чем будет рассматривать микромир через увеличивающую линзу микроскопа. По сравнению с непоколебимостью его аргументов даже стол покажется таким шатким, что упадет от одного удара, палочки для еды – такими узкими, а миска – неглубокой и примитивной. Кроме того, интерьер паба слишком уж прост для этого гостя. Кто знает, может, сейчас я легкомысленно и неуклюже разбираю книги такого выдающегося человека.

Когда я убрал все книги, книжный шкаф остался рассеянно стоять с пустыми полками. Со мной больше ничто не разговаривает. Красноречивые заголовки книг исчезли, оставив после себя лишь слои вековой пыли, точно недовольного молчаливого свидетеля. Тощий каркас книжного шкафа похож на его спину. Его спина, когда-то крепкая, широкая и величавая, теперь стала старой, слабой и костлявой.

Наверное, книжный шкаф подобен нательному кресту его владельца. Взгляд на пустой шкаф напоминает человеку о том, что он нес всю свою жизнь. Столько мыслей и убеждений, столько взглядов на мир, столько жизненных целей и желания довести их до конца, столько родных, которых нужно было обеспечить, столько мечтаний и предпочтений, столько лет, добровольно перенесенных и неизбежно потерянных живыми.

Наверное, книжный шкаф подобен нательному кресту его владельца.

Вот он ушел, оставив после себя только книжный шкаф, похожий на крест. Черный деревянный шкаф легко разбирается, превращаясь в доски на погрузочной платформе грузовика. Больше никаких гвоздей, прибитых к его плечам и рукам. Полегчали и мои натруженные плечи. Впрочем, на самом деле стало легче не мышцам, а моей душе.

Вот комната и опустела. Как позже я узнал от родственников, бывшим жильцом оказалась женщина, мать, которая десятилетиями жила одна. Ее муж рано ушел из жизни, и его вещи она нетронутыми сохранила до самой своей смерти. Его книжный шкаф стал ее книжным шкафом, его крест – ее крестом. Неужели жизнь можно так бережно сохранить для других поколений? Не знаю, но эту жизнь точно не сможет в точности представить себе какой-то уборщик, однажды завалившийся в дом.

Неужели жизнь можно так бережно сохранить для других поколений?