– Одолел Думмузи сон, до утра не отпустит. Но торопиться мне надо – покину я его, пока не проснулся, не умолил остаться, сердце размягчив жаркими речами. Я же должна идти к Эрешкигаль. Нарочно гнев ее на себя навлеку, так что натравит она галлов, и схватят меня они. Ты же, Ниншубур, три дня выжди и обратись к великим богам. Волосы на себе рви, пылью лицо покрой, слезно проси помочь мне.

– О госпожа, мудро ты все придумала, – ответила Ниншубур. – Только послушают ли меня великие боги? Скажут они – чем поможем мы, раз Инанна сама в подземный мир сошла?

– Ты иди к Ану сперва. Откажет он – к Энлилю беги. Если и он не захочет мне помочь, к всеблагому, к мудрому Энки поспеши! Энки опечалится, о моей гибели услышав. Не за меня, так за людей, созданий своих, вступится – ведь ни женщина, ни корова от бремени без меня не разрешатся, зерно не прорастет, колос не взойдет! Обрушится могучий Энки на Эрешкигаль, прощения заставит у меня просить. Я же прощу сестру и на землю соглашусь вернуться, только взяв с нее обещание – не прикасаться к Думмузи… Тогда-то тревога покинет меня, тогда счастьем исполнюсь – вечно с мужем вместе будем!

Поклонилась Ниншубур Инанне, не смея перечить больше. Попрощалась с госпожой и, в траур облекшись, от всех удалилась, чтобы не пытали ее о судьбе Инанны. А через три дня отправилась Ниншубур к Ану.

На небесном троне в тяжелой дремоте верховный бог пребывал, о судьбах мира давно не заботясь. Волосы его отросли до пят и спутались, подобно шерсти овцы у нерадивого хозяина. В бороде птицы гнезда себе свили, и помет их на коленях бога лежал, а он и не замечал его, не отряхивал.

– Отец наш Ану, – прокричала Ниншубур, к нему приблизившись. – Проснись, великий! Инанна, прекрасная дикая корова, дикая корова, идущая впереди стада, погибла! Заря утренняя, день возвещающая, заря вечерняя, ночь призывающая, пропала навеки! Встань, отец небесный, верни на небо звезду Дильбат!

Одежду на себе раздирая, в кровь лицо царапая, плакала Ниншубур, непритворно о госпоже своей горюя, но не слышал ее Ану. Почивал великий бог, и только ветры южные, ветры песчаные из ноздрей его выходили, землю терзая. Ниншубур, от слез задыхаясь, у ног бога молилась, но все напрасно…

И лишь когда ночь на землю опустилась, поняла Ниншубур, что напрасны мольбы ее. Поднялась она с колен и в сердцах крикнула:

– Молитвам ты не внемлешь – заросли твои уши грязью и лестью! Стенаний не слышишь, вот и страдают на земле люди, вот и боги, дети твои, меж собою дерутся… Спи же вечно, бог жестокий, не нужен ты никому! Прощай!

В дом Энлиля Ниншубур отправилась и там пирующим его застала. Меж других богов восседая на возвышении, похвалялся Энлиль своей силой – стоило пальцем ему горы коснуться, и гора, задрожав, рассыпалась. Дул на море, и волна до небес вставала, захлестывала берег. Но и этого ему мало показалось:

– А что будет, если я кулаком по городу ударю? Не знаете? Рухнет тот город, никого в живых не останется! Вот Киш – город славный! Но не устоит он перед могучим богом!

– Постой, Энлиль, владыка земли, бурь хозяин! – Ниншубур взмолилась. – Успеешь ты еще Киш разрушить, жителей его погубив! Сперва меня послушай! Госпожа моя Инанна в плену у Эрешкигаль – погас светоч! Ты же сидишь широко на престоле, на белом и высоком престоле, и боги земли тебя славят, и боги небес в страхе перед тобой склоняются… Встань же, пойди на Эрешкигаль с грозной силой! Верни миру Инанну!

Нахмурился Энлиль, сурово спросил:

– Как оказалась Инанна в плену? Неужели Эрешкигаль божественный порядок нарушила и сестру свою похитила?

– Нет, о великий, законов божественных Эрешкигаль ослушаться не посмеет. Сама к ней спустилась моя госпожа, сама в ворота смерти постучалась.

– Сама? – удивился Энлиль. – Сама с великих небес к великим недрам устремилась?! Значит, это она древний закон нарушить решила! Отобрать у сестры царство задумала! Не буду я помогать злодеяниям коварной Инанны! По праву Эрешкигаль ее пленила!

– Ты ли о праве говоришь, Энлиль? Тебе ли бояться закон нарушить? Без согласия богов, без совета с ними хотел ты славный город Киш разрушить! Ныне же боишься голос возвысить против Эрешкигаль! Стоит тебе встать, могучему, стоит взять топор в левую руку, а копье в правую, как затрясется Эрешкигаль, задрожит от страха!

Но Энлиль не отвечал. Опустив глаза, продолжал он сидеть неподвижно, и только скулы его напряглись от гнева.

– А вы, восседающие с Энлилем боги! – продолжала Ниншубур, чуть не плача. – Вы, на брачном пиру Инанны желавшие ей счастья! Неужели забыли клятвы? Неужели отреклись от них? Встаньте на колени, умолите Энлиля защитить госпожу мою! Пусть послушает он вас, раз от меня взор отводит!

Но и другие боги, от самых младших до старших, молчали, не смея поднять голову. Плюнула им под ноги Ниншубур:

– Пусть покинут веселье и радость ваш пир! Не луна заглянет к вам в чаши сегодня – светлый лик Инанны вместо нее привидится! Не водой вы руки умоете – кровью ее безвинной!

И оставив пирующих в смущении, ушла Ниншубур, к дому Энки устремилась. Энки в заботах пребывал и в печали – на коленях держал он корову, тщетно пытаясь унять родовые муки.

– Что привело тебя ко мне, малышка Ниншубур? И где госпожа твоя? Куда скрылась с небосвода?

– Отец Энки, повелитель всех мэ, – в слезах ответила ему Ниншубур. – В плену у Эрешкигаль Инанна! Не дай расколоть лазурит чудесный! Не дай погибнуть ей! Приди на помощь! Вызволи госпожу мою!

– Как же случилось это?! Как посмела Эрешкигаль украсть у нас пресветлую?

– Сама к ней Инанна отправилась. Сама в страну без возврата ушла! И никто из богов, кроме тебя, о ней не печалится, никто не поднялся, не отважился с Эрешкигаль в бой вступить!

– Так ведь и я не отважусь, милая моя… Если боги с владычицей подземного мира войну начнут, если живые с мертвыми в схватку вступят, никто не уцелеет! Да только не об этом помышляла госпожа твоя, под землю спускаясь! Не на силу она мою надеялась, а на хитрость… Хорошо подумать мне надо, Ниншубур, как Инанну вернуть, а с ней и саму жизнь.

Долго молчал Энки, размышляя. Ласково корову по огромному брюху гладил, прижимал к себе несчастную, тяжко вздыхая и хмурясь. Наконец, так заговорил:

– Видишь, мучается корова – без Инанны отелиться не может. Так и женщины по всей земле нынче… А пуще всех сама Эрешкигаль! Она ежечасно страдает, не в силах из чрева новую душу исторгнуть. Нужен ей утешитель в муках. Но кто осмелится по своей воле в страну без возврата отправиться?

– Разве и вовсе нет возврата оттуда, отец Энки? Ведь ты мудр, ты все видишь и все предвидишь! Тебе все пути известны! Неужели ты не знаешь, как вернуться оттуда? – с надеждой промолвила Ниншубур и тоже ладонь свою положила на бок корове, жалея ее.

– Так уж мир устроен, что даже мы, создатели, ничего изменить не можем в нем! Кто родился – тот умрет. В утешение смертному дети даны, как продолжение его на земле… Мужчина с женщиной, соединяясь, и жизнь и смерть несут своему потомству…

– Так создай же того, кто от природы соединиться ни с мужчиной, ни с женщиной не может! Не дано тому в наследство ни жизни, ни смерти, нечего и отобрать будет! Отправь его к Эрешкигаль на помощь к Инанне!

Просветлело чело Энки, разгладились морщины на лбу – улыбнулся бог.

– А ведь ты хорошо это сказала, малышка Ниншубур! Благословен дом госпожи твоей, раз такая разумная служанка в нем обитает!

Поднялся Энки, посмотрел на свои руки, что месили когда-то глину Апсу. Много веков прошло с той поры, но под ногтями все еще глина оставалась – темной каймой под желтыми ногтями бога она лежала. Наскреб Энки пару горошин глины и, размочив слюной, вылепил из нее два крошечных тела.

– Имя этому пусть будет Кургар – маленький певчий. Голос его будет сладок, ибо нет в нем ни хрипоты мужской, ни слабости женской. А вот этого назову я Галатур – шут и плакальщик. Он утешит в печали и развеселит в унынии любого. Женщины будут безбоязненно впускать его в свои покои – ничем он навредить им не может. Вот, возьми их, дитя мое!

Ниншубур приняла из рук бога двух человечков ростом меньше мизинца. И один из них беспрерывно причитал и плакал, а второй пел тонко и нежно, молитвенно вытянув руки. Ниншубур покачала их в руке, как бы баюкая, и они затихли, а потом перебрались на плечи – Кургар на левое, а Галатур на правое – и там устроились поудобнее, приготовившись слушать наставления своего создателя.

– Слушайте, Кургар и Галатур, – ласково заговорил с ними Энки. – Отправитесь вы с Ниншубур к воротам подземного царства. Дальше ей дороги нет, вы же войдете туда беспрепятственно. Там найдете вы великую и страшную Эрешкигаль. От родовой боли она страдает, не покрыты ее бедра и груди, спину она выгибает, как кошка, царапает себе лицо и плачет, не таясь. Никто приблизиться к ней не смеет, страшась гнева. Никто утешить ее не может в страданиях! Вы же не бойтесь – кружите у уха ее, плачьте с ней и вопите. А когда услышит она вас, пропойте ей песни, какими женщины грудных детей баюкают. Пусть хоть на миг облегчится боль Эрешкигаль…

Тогда в награду она посулит вам все, что пожелаете. Вы же не соглашайтесь ни на что – ни на хлеб предложенный, ни на питье. Откажитесь от подарков Эрешкигаль и просите отдать вам тело Инанны, тело растерзанное, тело истлевающее на крюку посреди подземного дворца. А как отдаст вам Эрешкигаль тело, то вы травой жизни его коснитесь, водой жизни окропите, чтобы восстала Инанна в прежней силе и власти своей!

Все ли поняли вы, Кургар и Галатур?

– Да, о великий! – пропели оба.

Кивнул им в ответ Энки.

– Ну, беги же, Ниншубур! Отнеси их как можно скорее к вратам подземного царства. Отпусти их там, а сама дожидайся у входа. Ты первой увидишь возвращение Инанны. Ты же возвестишь всему миру весть об этом! Беги!

И Ниншубур побежала. Кургар и Галатур сидели на плечах, вцепившись в ключицы, чтобы не упасть. Были они до того малы, что разума их хватало только на то, чтобы петь и плакать. Тем они и были заняты всю дорогу. И так наслушалась за дорогу Ниншубур песен поминальных, величальных, колыбельных, прощальных, любовных, хвалебных, песен разлуки и встречи, что почти оглохла. Но ничем Ниншубур не выдала своего неудовольствия, не попрекнула маленьких певчего и плакальщика – на что ей слух, если Инанны нет в мире? И на что ей будет нужен слух, когда Инанна вернется в мир?

Но вот и дороге конец. Остановилась Ниншубур перед великими вратами, не смея больше сделать ни шагу. А Кургар и Галатур разом замолчали, спрыгнули с плеч на землю и подошли к воротам. Там нашли они щель – до того маленькую, что только они и могли в нее протиснуться, и то с трудом. И ушли.

Ниншубур, не зная, что делать дальше, посидела немного у ворот, прислушиваясь, а потом свернулась клубочком и задремала – устала за долгую дорогу – и проспала так до самой ночи.

Ужасным было пробуждение. Жар опалил лицо, Ниншубур открыла глаза и тут же в страхе зажмурилась – над ней нависала морда самого жуткого чудовища, которое только и могло обитать в подземном мире. Это был галл – голова его покоилась на огромной туше, похожей на жабье тело. Морда вся состояла из пасти с клыками в три ряда, и с клыков этих капала зловонная слюна.

– Эта? – прогремело чудовище.

– Нет! – ответил голос Инанны. – Оставь ее!

Чудовище отползло, и Ниншубур вскочила на ноги.

– О пресветлая! – радостно закричала она, увидев Инанну. – Ты вернулась!

– Вернулась! – смеясь, ответила богиня, обнимая служанку. – Пойдем же теперь домой. Я все тебе объясню. А этих не бойся… Они пойдут с нами.

В этот миг почувствовала Ниншубур, как кто-то дергает ее за пальцы на ноге. Пригляделась – а это Кургар и Галатур. Посадила Ниншубур их к себе на плечо, поблагодарила за помощь.

– Вы, маленькие певчий и плакальщик! В подземное царство вошли без страха, госпожу мою вызволили! Ну будут теперь вам от меня каждый день самый сладкий мед и самые жирные сливки! Не забуду я службу вашу!

– Пойдем, малышка Ниншубур, – поторопила Инанна. – И твою службу я не забуду. Да только не окончено еще дело мое. И многое тебе предстоит узнать…

⁂

– Едва вошла я в ворота смерти, как встретил меня страж. «Что ты делаешь здесь, пресветлая? – спросил он меня. – Зачем с великих небес к великим недрам устремилась? Скажи, и я доложу о тебе повелительнице своей, великой Эрешкигаль». – «Прознала я о гибели Гугаланны, супруга моей сестры, и пришла поддержать ее в печали». Отправился страж к Эрешкигаль передать мои слова и вернулся нескоро. А впрочем, нет в подземном царстве времени, и не знаю я наверняка, сколько прождала его. Вернувшись, вот что он сказал: «Готова впустить тебя Эрешкигаль во дворец свой, но прежде сними знаки силы, что как украшения носишь на себе. Сними все семь – серьги и ожерелье, поручи и перстень, набедренник, наплечники и корону. Тогда и пропущу я тебя дальше».

Сняв с себя украшения и лишившись силы, отправилась я во дворец. Там на троне восседала Эрешкигаль. И хоть с виду была она спокойна, все же видела я, как гневом пылают ее глаза.

«Зачем пришла ты сюда, Инанна?!» – спросила она, и ядом ненависти наполнился зал торжеств от слов этих.

«Муж твой Гугаланна погиб. Пришла я проведать тебя. Узнать, как живется тебе одной? Как ночи проводишь на холодной постели? Как во сне руку любимого нащупать хочешь, а нет ее рядом? Как просыпаешься в слезах и как дни твои тянутся в бессильной злобе? Как по вечерам места себе не находишь, как голос его в тишине мерещится? Как ты, сестра? Расскажи мне!»

«Ах, проклятая! – взревела Эрешкигаль в ярости. – Не утешать ты пришла, а смеяться надо мной! Горя моего ты не знаешь! Погиб мой желанный, погиб бык небесный Гугаланна, а ты и рада?! Как ночи без него горьки, знать ты хочешь! Как дни мне постылы, услышать желаешь! Ничего тебе не скажу, сестрица… Не увидишь ты моих слез! А за насмешку накажу я тебя примерно… Ты ведь сама сюда явилась, без спроса, без приглашения! На силы свои понадеялась? Да забыла одно только – страной без возврата мое царство называется! Ни один отсюда на землю еще не вернулся. И ты останешься!»

И в тот же миг кликнула она ужасных галлов, и схватили они меня и растерзали… И с тех пор не слышала и не видела я ничего, пока посланцы Энки не окропили меня водой жизни и не помазали травой жизни. Едва же очнулась я, поняла, что ты мой приказ исполнила в точности. Обратилась я к Эрешкигаль, что от тяжкого бремени страдала:

«Видишь теперь ты, что со всем миром и с тобой будет, коли не отпустишь меня на землю? Ни львица, ни корова, ни женщина, ни богиня от родовых мук не разрешатся без меня. Могу я прекратить твои страдания – уйду в мир живых и чрево твое разродится. Но сперва поклянись, что одного человека, мужа моего Думмузи, никогда не призовешь ты в царство свое. Отдай мне его навечно!»

«Так вот зачем ты сюда явилась, сестрица… Захотела мужа бессмертным сделать? Что же, пропала твоя хитрость, Инанна! Заберу я Думмузи, едва срок придет. Вот тогда-то сама узнаешь, каково на холодной постели засыпать! И меня расспрашивать не придется!»

«Глупая! Если останусь я, как от родовой боли избавишься?!»

«Без Гугаланны жизнь моя сделалась болью. Не привыкать мне к ней…»

Так поняла я, что уловка моя не удалась. И пришлось мне уйти из подземного царства…

– А эти чудовища почему за нами идут, госпожа?

– Не отпускает никого страна без возврата… Должна я отдать галлам жертву за себя. Вот они и набросились на тебя, думая, что дело окончено… Но нет, тебя я никому не отдам, малышка Ниншубур!

– Ох, госпожа, хвала великому Энки, что спас тебя! Пойдем же скорее в ближайший город – отдадим галлам первого встречного и пусть возвращаются к Эрешкигаль!

Но войдя в ближайший город, а то был Киш, нашли Нинушбур и Инанна лишь смерть и запустение. То Энлиль обрушил на него свой пьяный гнев. Пока галлы пожирали смрадные останки, Ниншубур бродила по руинам, стараясь отыскать хоть кого-то живого. В конце концов она нашла женщину, прятавшуюся в храме у алтаря.

– Вот, госпожа, отдай ее галлам! – закричала Ниншубур.

Но Инанна, всмотревшись в искаженное безумием и страхом лицо женщины, покачала головой:

– Нет, моя маленькая Ниншубур. Оставь ее.

И пошли дальше.

У ворот следующего города увидели они странное шествие: размахивая зажженными факелами, люди несли вдоль стены каменное изваяние Ану. Заметив издали Инанну и Ниншубур, люди остановились, и вышедший вперед старик прокричал:

– Остановитесь, путники, кто бы вы ни были, и не приближайтесь к нам!

– Но почему? Нам нужно войти в город! – также прокричала в ответ Ниншубур.

– Разве вы не знаете, что город наш поражен чумой? Мы просим отца нашего, великого Ану, смилостивиться над нами и остановить мор! Не подходите к нам, если не хотите умереть самой мучительной смертью из всех, что знал род человеческий!

– Госпожа, прикажи галлам взять этого старика! – взмолилась Ниншубур. – Он и без того скоро умрет! Ведь Ану, бог этого города, спит беспробудным сном и не услышит его! Уж я-то знаю!

– Нет, Ниншубур. Не будем отнимать и малого отростка у дерева этого. Кто знает, может, именно он и спасется?

– Эй, – прорычал старший из галлов. – Сколько еще мы будем ходить? Укажи нам жертву, иначе мы тебя обратно заберем и не посмотрим на то, что ты богиня!

– Потерпите еще немного, – смиренно попросила Инанна. – Не хочу я отнимать людей у города, которым правит великий Ану! Я приведу вас в свой город, в Урук. Там по праву владычицы выберу жертву и отдам вам.

Недовольно зашипели галлы, но все же подчинились воле богини и отправились за нею в Урук. А в Уруке ждал их великий праздник. Думмузи, радуясь возвращению жены, приказал заколоть тысячу быков и зажечь костры приветственные, сам же, облачившись в одежды царские, вышел к ней навстречу. Завидев ее с вершины холма, бросился со всех ног, оставив слуг своих.

– Инанна, возлюбленная моя! – кричал он, не замечая, что слезы лились у нее из глаз. – Вернулась ты, свет в мою жизнь вернулся! Лозой виноградной оплети меня, чтобы никогда больше не разлучаться нам!

– Да, Думмузи, супруг мой, вернулась я, – отвечала Инанна, прижимая его к своей груди. – И рада бы я лозой стать и тебя оплести, от глаз чужих укрывая наше счастье… Да не могу… Ты простишь меня, любимый мой? Скажи, что простишь!

– За что мне прощать тебя, пресветлая? Разве ты виновата передо мной?

– Виновата. Предаю я тебя в руки сестры моей Эрешкигаль… В страну без возврата отдаю я тебя, любимый…

– Но почему?!

– Не спрашивай. Только верь мне, как всегда верил. Нельзя по-другому. Эй, галлы! – обернулась она к чудовищам. – Мой отец дал мне власть. Кто из богов сравнится со мной? Ану даровал мне владычество, сделал меня царицей. Дал мне битвы и сражения, штормовой ветер и облака пыли. Он увенчал небесами мою голову, землю надел мне на ноги, словно сандалии. Священным одеянием обернул тело мое, в руки вложил скипетр. Боги предо мной, как мелкие птицы, я же – сокол. Я Инанна! Слушайте же. Ныне предаю в руки Эрешкигаль супруга моего Думмузи, но не в вечную власть. Пусть проводит он половину года во владениях ее, а половину года здесь, на земле. Я же, лишь на один день с мужем здесь встретившись, сниму с себя знаки силы, скипетр власти отложу, простой женщиной Гештинанной замещать его буду в стране без возврата. Слово мое закон, и никто перечить ему не смеет. Я – Инанна!

И тут же галлы, радостно завыв, схватили плачущего Думмузи и уволокли его в царство мертвых.

А Инанна, словно постарев в одно мгновение, без сил опустилась на землю.

– Добрая моя Ниншубур, понимаешь ли ты, зачем отдала я Думмузи?

– Понимаю, госпожа. Только так смертного у смерти выкупить-то и можно было… На половину своего бессмертия обменяв… Но поймет ли Думмузи? Простит ли тебя? Хватит ли сил у него пройти дорогой смерти и обратно таким же могучим быком вернуться, а?

И дни потянулись за днями, перемежаясь ночами короткими, и расцвела земля пуще прежнего с возвращением Инанны. И мор отступил, и голод, и земля рождала плоды, а женщины детей. Лишь сама Инанна, свет мира, в печали по Думмузи пребывала. И никто уж не видел больше, чтобы в окне она расчесывала волосы длинные, волосы иссиня-черные и такие гладкие, что они словно вода меж зубьев гребешка струятся.

И Ниншубур горевала вместе с госпожой, втайне от нее вознося жертвы Эрешкигаль и умоляя жестокую богиню не слишком мучить юного Думмузи. Кургар же и Галатур всякий день были при ней и утешали своим пением.

Но и за самыми холодными месяцами приходит весна, и приносит ветер из дальних стран семена диковинных растений, и среди них самым пышным цветом распускается прекраснейшее из всех – надежда. Выходила по вечерам из дома Инанна, смотрела на дорогу, ждала Думмузи.

– Где же он, Ниншубур. Не заблудился ли? Не обманула ли его Эрешкигаль? А может, на пути ко мне другую он встретил?

– Ну что ты, госпожа моя! Разве мог Думмузи встретить подобную тебе? Заблудиться он не может – к смерти много ведет дорог, а к жизни одна… И Эрешкигаль не посмеет злые козни против него строить – кто судиться с тобою станет, кто слово против тебя вымолвить посмеет? Видишь, солнце все раньше из-за гор восходит? Значит, близок срок и уже спешит к тебе супруг. Подождем еще день!

Но как ни чаяли они встречи, как ни всматривались в горизонт, а все же появился Думмузи нежданно. Принесла его по реке обитая полинявшей тканью остроносая лодка, что рассыпалась в прах при первом же столкновении с сушей.

Рыбаки в ту пору вытаскивали из воды сети. Они-то и заметили лежащего на берегу в беспамятстве человека, обогрели его и привели в город. Там встретила его случайно Ниншубур.

– Господин мой! – закричала она, но Думмузи, казалось, не узнал ее. – Думмузи! – позвала она вновь.

Какое-то слабое подобие понимания появилось в его глазах. Он всмотрелся в лицо Ниншубур и потряс головой, будто отгоняя сон.

– Это я, служанка супруги твоей Инанны, – пояснила Ниншубур, ласково беря Думмузи за руку. – Как долго мы ждали тебя! Как рада будет теперь госпожа! Пойдем же скорее в дом, успокоим сердце ее!

Чуть не силком Ниншубур повела Думмузи к дому, надеясь, что встреча с Инанной приведет его в чувство.

И действительно, стоило Инанне прижать к себе Думмузи и поцеловать его в губы, как рассудок вернулся к нему, а вместе с тем и воспоминания. И пока Нинбушур накрывала на стол, рассказывал Думмузи о мире, из которого вернулся.

– Что до места, из которого до сей поры возврата не было, то не знают о нем всей истины ни люди, ни боги… Нет там ни крючьев железных с висящими на них телами, ни чудовищ плотоядных. А есть одна сплошная жизнь человеческая, от рождения до смерти, и проходит она в таких муках, что страшнее и палач не придумает. Ведь так оно и задумано, что каждому своя преисподняя уготована – кому крючья, а кому…

Там я родился у женщины без мужа. Жили мы бедно, а война отняла и то немногое, что было. Скитались мы с матерью, до самого края земли дойдя, и умерла она – женщина, родившая меня, кровью вместо молока из сосцов питавшая…

Но, видно, и на дне преисподней любовь твоя хранила меня, Инанна, – другая женщина меня от голода спасла и вырастила…

«А может, не любовь это вовсе, а мои жертвы, что Эрешкигаль приняла милостиво», – подумала про себя Ниншубур, но вслух, конечно же, ничего не сказала.

– На том бы рассказ закончить можно, ведь и невзгод особых не претерпел я с тех пор. Да только вот какую пытку сестра твоя придумала – умертвив меня и имя отобрав, память о мире живых забрала она не полностью! Оставила прореху, словно ткачиха нерадивая, и с каждым годом росла та дыра, множа сомнения и тоску в моей душе. И все мне было в том мире странно, непонятно и совсем не так, как должно быть. Ничего не радовало меня, нигде не находил я покоя. Горьким питьем упивался, чтобы забыться, но и на дне чаши не было утешения. И ел я пищу мертвых, и с мертвой женщиной ложился, как другие мертвецы.

И видел я вокруг себя людей, которые дышали тамошним зловонием и счастливыми себя почитали, не зная, что имя этому месту смерть. Я же смутно помнил воздух мира живых и потому грудь моя была сдавлена от отвращения. И подавая руку мертвецу, хотелось мне скорее отмыть ее от гниющей плоти, но ведь и вода там – не вода, а нечистоты, к которым и подойти противно. Тысячу раз хотел я вырваться оттуда, но боялся – как бы не оказаться в мире еще худшем. Ведь одни тамошние мертвецы говорили, что за пределами их мира ничего нет, а лишь покой и тишина, другие, наоборот, верили в вечность, наполненную огнем страданий, а третьи и вовсе учили, что каждому предстоит бесконечная череда перерождений… Сам же я не знал, во что верить… Так уж устроила Эрешкигаль – нет в мире мертвых ни учителя, ни священника, который бы поведал истину.

Замолчал Думмузи. На еду не смотрел он. К жене не прикасался. Да и сама Инанна, будто скверны боясь, не ластилась к нему, как раньше. А когда заговорила наконец, то не было в ее голосе былых чувств. Холодна была Инанна:

– Думала я, что смерть как миг пролетит для тебя и не заметишь, ведь нет в царстве Эрешкигаль времени… Думала, что и одному дню в объятиях друг друга рады будем, если срок нам отпущен в целую вечность… Да перехитрила меня Эрешкигаль. Не Думмузи она мне вернула, силой и славой равного богам, а пастуха, страхом раздавленного…

Что же, слово свое я сдержу – отправлюсь в царство мертвых за тебя на полгода. Ты же царствуй в городе моем, веселись, пируй, красавиц ласкай. Ты ведь бессмертен стал, как боги. Не властен над тобой морок, что Эрешкигаль наслала. Это лишь сон. Забыть о нем постарайся. И обо мне забудь, пастух. Со смертным героем Инанна ложе делила. С бессмертным трусом не разделит. Прощай. Видно, не приносят боги счастья людям.

Ничего не ответил Думмузи. Только голову еще ниже опустил, словно нечестивец на суде, приговор услышав.

Так бы и ушла Инанна, но маленькая Ниншубур на пути великой богини встала и заговорила с ней, как с негодной девчонкой, которую мать давно обещала высечь, да все жалела. Но вот уже и соседям дочь своими проказами докучает, и идут они с жалобой к царю, так что наконец мать, хворостину в руки взяв, приступает.

– О Инанна, в чьей власти мир и победа, вражда и страх, раздоры и городов разрушение! Остановись! Не ты ли на пути к Уруку могла любого галлам отдать? Что же не отдала, почему сжалилась тогда над людьми? Не оттого ли, что, смерти вкусив, осознала, как хрупок человек и не тягаться ему с богами? Так зачем же коришь теперь Думмузи, зачем попрекаешь его? Не искал он себе бессмертия! Это ты у него жизнь человеческую забрала, желая навеки к себе привязать! Ныне же смерть оглушила его, голову он опустил и поднять не смеет! У тебя же и слова доброго не нашлось для супруга! Если не женой, так сестрой ему стань заботливой, Гештинанной! Обними его, лозой виноградной от боли укрой!

– Да как смеешь ты, Ниншубур, служанка…

– Смею, госпожа! Выручая тебя из царства мертвых, насмотрелась я на богов равнодушных, богов жестоких и бессердечных. Никто их них, кроме Энки, на мольбы мои не ответил. А уж людской молитвы они и подавно не слышат и клятв своих не помнят. Не нужны такие боги – ничего они, кроме горя, не несут роду человеческому. Милости у вас люди просят, вы же, в небесных дворцах пребывая, только жертв алчете! Только гимны слышать желаете! Так и ты – ждала, что Думмузи, через смерть по твоей воле пройдя, обрадуется встрече с тобой, возблагодарит за вечность, которую ты ему даровала – для себя, не для него? А он надломился! Он хрупок, он человек! Час до заката остался, так не бросай его в этот час, когда нужна человеку сила твоя, богиня!

Инанна, уже готовая было разорвать Ниншубур на куски, вдруг затихла. Обернулась – Думмузи все так же сидел, безучастный ко всему происходящему, и, казалось, даже не слышал их. Где тот могучий бык, месяц удерживающий рогами? Юноша с едва пробивающейся щетиной сидел перед ней. Он поднял голову, и Инанна увидела мокрое от слез лицо.

– Ступай, милая Ниншубур, – сказала она шепотом. – И пусть до заката никто не тревожит нас.

Когда тонкая красная линия над горами погасла и ночь окончательно завладела городом, Ниншубур решилась нарушить покой Инанны и Думмузи. Они сидели неподвижно, обнявшись, и только тени их слегка трепетали в пламени светильника.

Инанна, увидев Ниншубур, кивнула.

– Мне пора, любимый мой.

– Нет! – Думмузи вскочил. – Эрешкигаль очень зла на тебя. Тогда она думала, что может отомстить, просто умертвив тебя. Но никто не знает, какую пытку она на этот раз для тебя измыслила! А уж пытать она умеет… Я сам пойду. Не будет больше никакой замены.

– Что ты говоришь такое, Думмузи? Если ты уйдешь, то мы больше не встретимся! Никогда, понимаешь?! Эрешкигаль тебя не отпустит больше, ведь я слово свое нарушу, не явившись к ней сегодня!

– А меня и не надо отпускать. Я не позволю ей над тобой издеваться. Я-то что? Лишь память потеряю, еще раз родившись в мире мертвых. Сколько-то лет проживу там, состарюсь, а дальше… Дальше и сама Эрешкигаль не знает, что будет! Значит, нечего и гадать!

– Не пущу тебя к ней, Думмузи! Зачем мне это все? Зачем мне небо и земля, если я тебя больше не увижу?!

– Послушайте, вы, оба! – закричала вдруг Ниншубур. – Что вы, словно Кургар и Галатур, причитаете? Никто из вас не пойдет к Эрешкигаль! Когда ты, Думмузи, рассказывал о том месте, почувствовала я вдруг, будто была там раньше. Знаю я, каково это – жить среди мертвецов, о мире живых смутно догадываясь. Привычно мне это будет. Пойду я туда.

Оторопели Инанна и Думмузи. И даже маленькие певчий и плакальщик оставили свои грустные песни и в изумлении уставились на Ниншубур. А сама она, не медля более и не давая госпоже отговорить себя, стряхнула с себя Кургара и Галатура, высоко подпрыгнула два раза и исчезла.

Вернее, исчезла она для всех находящихся тогда в доме Инанны, а на самом же деле просто провалилась в темноту, в которой какая-то неведомая сила схватила ее и потащила дальше – то ли в сторону, то ли вверх. Сила сдавливала бока Ниншубур, словно тугой пояс, так, что и дышать было больновато. Тем более что чем дальше, тем плотнее и гуще становился воздух. Сначала Ниншубур испугалась этого давления и плотности, а потом догадалась – должно быть, так и ощущается смерть. Надо просто перестать сопротивляться и отдать себя ее власти. И чтобы легче смерти было тащить тело, Ниншубур даже подпрыгнула еще раз. И действительно, движение стало плавным, а само тело будто невесомым. «Ну и славно, – подумала Ниншубур. – Скорее бы уж». Она прикрыла глаза и сосредоточилась на внутренних ощущениях – ее тело менялось, сливаясь с миром мертвых, избавлялось от остатков накопленного тепла и солнца, а ум освобождался от привязанностей и воспоминаний. «Теперь я – словно чистая глина, зачерпнутая с отмели. Не была я никогда ни кирпичом, ни таблицей, ни идолом. Не родился еще тот горшечник, что мог бы вылепить из меня горшок и обжечь», – успела подумать Ниншубур, прежде чем Мариэтту, прошедшую сквозь пустоту, разбудила бесцеремонная пощечина.