Арсений замолчал. Он вглядывался в лицо Маши Макаровой, пытаясь угадать ее мысли. Наконец спросил:

– Понимаешь что-нибудь?

Маша кивнула:

– Ты – Раман?

– Да. Выносил меня в чреве своем Господин, убирающий отхожие ямы, а тебе под именем Савелии Осиповны известный. Веришь мне?

Маша опять кивнула:

– И что ты теперь будешь делать? Как остановишь того самого… Шульмана?

– Шульману-ашареда. Для этого мне нужна ты. Я говорил тебе, что, кроме отцовских заклинаний, изобрел множество своих. И вот одно из них я хочу применить. Дело в том, что братья – ну, в смысле, Амалия Ивановна с остальными – будут читать заклинание, отделяющее кровь Эа от глины Апсу. А эта глина, должен тебе сказать, удивительная вещь. Океан Апсу с лежащей на дне глиной существовал еще до богов. Даже Энки-Эа не смог усмирить его и лишь усыпил, поместив между миром живых и подземным царством. Из глины он создал людей, смешав ее со своей кровью. Но как из крови можно сплести нить, так и из глины можно построить темницу, запечатав в ней навеки любое существо. И даже Шульману-ашареда. Мне нужен лишь тот, кто свяжет меня с Апсу и сделает свое тело проводником глины в этот мир.

– Я согласна, – быстро сказала Маша.

– Подожди… Я еще не договорил. Проводник запрет собою глиняную темницу. Он застрянет навсегда там и вернуться уже не сможет… Понимаешь, о чем я?

– Да. Но я согласна. Делай все, что нужно.

Арсений погладил Машу по щеке и потянулся к ее губам. Но Маша остановила его:

– Не надо. Я распла́чусь и размокну. Зачем тебе сырая глина?

⁂

За ночь члены «Библиотеки каинских рабочих» проделали большую работу. Ящики со взрывчаткой были установлены под трибуной, под плакатными тумбами и за доской почета – словом, по всему периметру центральной площади Каинска. К восьми утра на площади стали собираться люди. Сначала приехали на пазиках жители ближайших к городу колхозов. В ожидании начала митинга они разогревались припасенной водкой и хмуро поглядывали на часы, висящие над входом в горком. Затем подошла колонна рабочих от промышленных предприятий – эти были повеселее, заиграли гармони, и кто-то начинал петь, впрочем, пока не хором, а так, в одиночку и больше для поддержания собственного настроения, чем для атмосферы всенародного праздника. Пришли школьники, и самые отчаянные по-птичьи устроились на решетке ограждения, посвистывая оттуда товарищам. Вот прибыли и первые лица города – все как один в темно-серых пальто с красными повязками на рукавах. Оркестр Дома культуры заиграл что-то торжественное.

Кружковцы распределились по площади, стараясь не упускать из вида Арсения – он стоял на дальнем конце площади, у газетного киоска, и держал в руке красный флажок, с помощью которого должен был управлять действиями заговорщиков.

– Дорогие товарищи, – прохрипел громкоговоритель, усиливая голос выступающего с трибуны оратора. – Сегодня мы отмечаем пятьдесят вторую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. Победа Великого Октября открыла новую эпоху в истории человечества – эпоху социализма и коммунизма, дала могучий толчок к развитию народно-освободительного движения на всех континентах! Изменила жизнь трудящихся нашей страны и каждого города, каждой деревни в ней! Каинск до революции представлял собой грязный, неухоженный городишко, в котором бесправные рабочие…

Арсений взмахнул своим флажком, и громкоговоритель вдруг завизжал так, что у всех заложило уши, а потом смолк.

Выступающий постучал ногтем по микрофону и беспомощно огляделся.

– …бесправные рабочие, – продолжил он, пытаясь перекрыть гул толпы. – Вынуждены были работать на фабриках, принадлежащих капиталистам, буквально за гроши…

В этот момент с трех сторон к площади приблизились Амалия Ивановна, Евгения Спиридоновна и Божена Бориславовна. Вместе с Арсением они теперь образовывали вершины квадрата. Арсений видел, как губы старух синхронно шевелятся, произнося начальные слова заклинания. Тут его отвлек громкий шепот Стёпки, одного из кружковцев:

– Ну что? Надо же начинать уже! Давай говори! – И он протянул Арсению мегафон.

Арсений рассеянно взял мегафон, глазами пытаясь отыскать Машу. Наконец он разглядел ее приметную вязаную шапку в самом центре площади. Маша, словно почувствовав на себе взгляд, обернулась и помахала рукой, подбадривая Арсения.

– Я сейчас, – бросил он Стёпке и скрылся за ларьком, где был спрятан рубильник, подающий ток в цепь со взрывчаткой.

Старухи, заметив это издалека, как по команде стали отступать в переулки. Маша закрыла глаза и отвернулась.

– Эй, ты чего? Там же наши! – закричал Стёпка, но было поздно.

Под действием взрывной волны человеческая масса хлынула на Машу со всех сторон, но никакой боли она не почувствовала. Наоборот, ее тело вдруг стало необыкновенно гибким и податливым, и ощущение это было очень приятным. Расправились позвоночные зажимы, от которых немало успела настрадаться Маша, сухожилия на миг напряглись и вдруг вытянулись, удлиняясь и увлекая за собой мышцы, и вскоре, гладкие и подвижные, словно жгуты, эти мышцы оплели площадь, погребая под собой месиво из человеческой плоти, кусков асфальта, бетонной пыли и огня. Не успевших далеко уйти Амалию Ивановну, Евгению Спиридоновну и Божену Бориславовну тоже накрыло волной. Краем глаза Маша с удовлетворением успела заметить, как хрупкие старушечьи кости крошились, перемешиваясь с невесть откуда попавшими в кутерьму аспидами и скорпионами.

Через миг площади, ограниченной зданием горкома с одной и памятником Ленину с другой стороны, не стало. Когда черный пепел, сыпавшийся с неба, улегся, перед глазами опоздавшего на митинг сержанта Алика предстал холм с гладкой поверхностью из чуть влажноватой белой глины.

⁂

О своем прибытии в Новосибирск Мариэтта Сергеевна заранее известила старинного приятеля телеграммой, и тот встретил ее в аэропорту с приличным букетом гвоздик. Пока ехали на служебной «Волге» в город, приятель орал ласковым басом:

– Я вас умоля-я-я-ю, Мариэтточка Сергеевна! Ну что вы будете трястись в поезде до самого Барабино, а потом еще и на автобусе километров тридцать? Нет-нет, мой водитель вас с ветерком домчит! Где надо – остановитесь, отдохнете, и снова в путь! Категорически!

– А пожалуй, я и вправду приму ваше предложение! – отвечала Шаинян, польщенная таким проявлением заботы.

В былые времена отказалась бы – что ей поезд, что автобус – она и в полуторке, на мешках с песком, ездила по заданию редакции, в дождь и снег – по горному серпантину, в палящий зной по выжженной степи. Но возраст не тот нынче… Хотелось Мариэтте Сергеевне добраться до Каинска с комфортом и без приключений.

Так оно и получилось. Почти. На подъезде к городу машину остановил патруль. И не какой-нибудь там милицейский, а военный – с автоматчиками, бронетехникой и даже противотанковыми ежами. Хмурый солдатик, стоящий у импровизированного шлагбаума, разворачивал редкие автомобили, идущие в Каинск. Каких-либо объяснений требовать у него было бесполезно, и Мариэтта Сергеевна сразу подозвала к себе офицера.

Подошел капитан, почтительно козырнул при виде черной «Волги», но и он решительно отказался пропускать машину в Каинск.

– Товарищ капитан, вы в каком году в школу пошли? – спросила вдруг Мариэтта Сергеевна.

– В тридцать девятом. А что? – удивился военный.

– А помните, какую книгу подарили вам в тот день родители?

– Конечно. «Рассказы о Ленине».

– Так вот перед вами автор. Мариэтта Сергеевна Шаинян. Понимаете?

И увидев, как от этих слов ласковой пеленой подернулись капитанские глаза, Мариэтта Сергеевна тихо и проникновенно добавила:

– Пропустите меня в город.

Капитан обреченно махнул рукой:

– Ладно! Пересаживайтесь в дежурную. Я сам вас довезу.

Хорошо бы, конечно, сначала в гостиницу заселиться, передохнуть немного, но, видя, какой странный оборот принимает дело, Шаинян скомандовала:

– Везите сразу в горком.

Но капитан замотал головой:

– Туда нельзя!

– Да что же это такое! А куда можно?!

– В военную комендатуру. Туда и едем.

У здания комендатуры капитан вышел, сказав Мариэтте Сергеевне дожидаться его в машине. Вскоре он вернулся с ни много ни мало генерал-майором инженерно-технических войск. Шаинян всегда гордилась своим умением различать по рисунку на погонах род войск и воинское звание и воспользовалась этим умением, выскочив из машины и с ходу атаковав пришедшего:

– Товарищ генерал-майор, что все это значит?! Почему мне запрещен въезд в Каинск? Мне срочно нужно в горком – я ведь сюда не отдыхать приехала! У меня важное редакционное задание!

Генерал-майор, пожилой мужчина с роскошными буденовскими усами, молча кивнул капитану, и тот, сев в машину, умчался.

– Следуйте за мной, – обратился военный к Шаинян.

– То есть как это «следуйте»? Мне нужно в горком!

– С кем вы там должны были встретиться?

Строгий тон Мариэтту Сергеевну не смутил. Она только презрительно фыркнула:

– Пф-ф-ф… Простите, не заметила, как наша беседа перешла в допрос. Но так и быть, отвечу. Я здесь от газеты «Известия». Должна взять интервью у профессора, исследующего дневник народовольца Даринского… Ну и в целом рассказать читателям о том, какое влияние народовольчество оказало на ход истории, на современность. Достаточно?

– О влиянии народовольчества, значит, – задумчиво протянул офицер. – Вы задержаны. Пройдемте!

– По какому праву?! Что вы себе позволяете, товарищ генерал-майор! Я буду немедленно…

– Да тише вы, тише! Не кричите. – Заперев дверь кабинета и задернув занавеску, генерал тяжело опустился на стул напротив гостьи.

– А я буду кричать! И докричусь до горкома, а там и…

– Никто вас в горкоме теперь не услышит… И вообще уже никого не услышит, боюсь… А мне ваш совет нужен, Мариэтта Сергеевна. Ваш простой человеческий совет. Задерживать я имею право любого, уж поверьте. Но вас бы не посмел… А вот поговорить мне с вами очень нужно! Видите ли, я здесь только по чину главный… На самом деле заправляют всем люди из… из совсем другого ведомства…

– А при чем тут я?

– Да вас ведь с детства каждый знает! Так что вы вроде и для меня – старый, надежный товарищ. Ну к кому мне еще обратиться?!

– Ну хорошо, – с достоинством ответила Мариэтта Сергеевна. – Выслушаю и, чем могу, помогу. Рассказывайте, что случилось!

⁂

Глиняный холм на бывшей главной площади Каинска поражал своими размерами – вершина была не видна, словно уходила за низкие снежные тучи. Павел Петрович привел Шаинян к холму уже вечером, когда службисты уехали и в оцеплении остались только верные солдаты.

– Что это? – шепотом спросила Мариэтта Сергеевна.

– Глина. Обычная глина. Правда, не местная по составу. Да и, сказать по правде, не такая уж обычная… Я подозреваю, – тут мужчина тоже перешел на свистящий шепот, – ее внеземное происхождение!

– Почему?!

– Судите сами. Что такое глина? Это горная порода, и в ней должны присутствовать различные примеси… Ну там кальцит… кварц… Геологи лучше подскажут… А уж если глина наносная, из реки, то хоть соломинка-то в ней иной раз попадется! А это… Это чистейшая глина! Вулканическая, судя по цвету! Откуда здесь взяться вулкану, а? Вот я и думаю… Вы на погоны не смотрите. Я доктор технических наук вообще-то… Меня учили мыслить логически, а не строем маршировать… Что, если это метеорит? Да, в плотных слоях атмосферы он должен был сгореть, но… Он ведь мог изначально состоять из льда и бентонита…

– А внутри? Что внутри этой глыбы?

Генерал пожал плечами:

– Мы и сами не знаем. Согласно радиолокационным данным, несколько метров глины, а затем пустота.

Генерал ткнул пальцем в холм, и палец легко погрузился в него.

– Обратите внимание, глина совсем мягкая. Вот, даже руку можно просунуть.

– А раскопать нельзя?

– Опасно. Мы ведь не знаем, что за пустота скрывается внутри… Нельзя выпускать ее наружу. Хорошо, если просто радиация… А если…

– Что?

– Антиматерия…

– Бог ты мой, что за антиматерия?! – Мариэтта Сергеевна вспыхнула, но больше от досады на себя – надо бы по возвращении домой углубиться в теорию, а то так и будешь умному человеку докучать своими глупыми вопросами!

– Я читал в одном зарубежном журнале… Там уже давно ведутся опыты… Ученые создают антипротон и антинейтрон, объединяя их в ядро, чтобы получить антиводород! Чудовищной силы оружие, Мариэтта Сергеевна! Едва антивещество столкнется с веществом…

– Погодите, а зайти туда можно, в эту пустоту?! Если задержать дыхание?

– Пробовали. Несколько раз посылал э-э-э-э… добровольцев. Но никто не вернулся. Веревку к поясу привязывали. Вытаскиваем – нет человека!

Мариэтта Сергеевна покачала головой. Поколупав глину, она размяла ее между пальцев, понюхала и даже попробовала на вкус – тьфу!

– Ладно. А… этим-то… что тут надо?

– Да вот, понимаете, какая история… Черт меня дернул сразу по приезде разместить штаб в местной библиотеке, поближе, так сказать, к объекту исследования… А там особист наш возьми да и наткнись на бумаги… секретного общества!

– Народовольцев?

– Да если бы! Какие-то местные рабочие… комсомольцы даже… организовали целую подпольную ячейку с целью… свержения советского строя! Понимаете?!

Мариэтта Сергеевна опешила.

– То есть как это? Вы ничего не путаете? Это народовольцы пытались свергнуть самодержавие…

– В том-то и дело! Эти олухи, будь они неладны, начитались про народовольцев и решили сами… Ну, как в Чехословакии, понимаете? Но то чехи – им никогда веры не было. А тут Сибирь, оборонные заводы! Представляете, как комитетчики перепугались?

– А при чем тут эта куча глины?

– Ни при чем. Но вот им же, – Павел Петрович указал куда-то в сторону, – им черта с два объяснишь, что никакими известными науке техническими средствами сотворить такое невозможно! Да что там сотворить! Мы и понять-то природу явления не можем. А я как-никак доктор технических наук, а не какой-то пустобрех из органов!

– Ну что же. – Сняв с плеча сумку, Шаинян передала ее генералу. – Значит, идти в эту глину и разбираться придется мне…

– Да вы с ума сошли?! Я же говорю – никто не вернулся еще оттуда!

– Милый мой! Сами бы вы вернулись туда, где вас в любой момент могут добровольно-принудительно в антиматерию отправить? А я старая уже, мне семьдесят годочков стукнуло! И терять нечего, кроме вот этой сумки – там паспорт, партбилет и записная книжка. В случае чего – все отдадите в редакцию.

– Я не пущу! Пойдемте отсюда!

Мариэтта Сергеевна устало вздохнула.

– Павел Петрович, у вас есть дети?

– Есть. Сын.

– Вы помните год, когда он пошел в школу?

– Как тут забыть… Сорок первый.

Мариэтта Сергеевна растерялась, но лишь на миг:

– Вот знаете, я почему-то уверена, что даже в тот тревожный год вы или ваша жена на первое сентября подарили ему первую в жизни каждого советского школьника книгу…

Заметив, что «Рассказы о Ленине» в очередной раз произвели нужный эффект, Мариэтта Сергеевна продолжила с жаром:

– Я должна, понимаете? Если не ради научной истины, то ради самой себя должна пойти. В случае успешного возвращения – все лавры исследователя вам. Ну а на нет и суда нет… Давайте вашу веревку, привяжем меня для надежности.

Ночь опустилась на Каинск до того темная, что и с десяти шагов не видно было, то ли глиняный холм перед тобой, а то ли улица без единого фонаря и горящего оконца.

Узел генерал проверил лично – крепкий. Мариэтта Сергеевна тоже подергала веревку, запоминая условные сигналы. Два рывка – осторожно, будьте на чеку, три – опасность, вытаскивайте.

– Ну, – пожал плечами Павел Петрович, не зная, что и сказать. – Ни пуха, как говорится…

– Идите к черту, – бодро ответствовала Мариэтта Сергеевна, погружаясь в глину плечом.

Она закрыла глаза, набрала в грудь побольше воздуха и нырнула в холм с головой.

В первый миг от прикосновения сырой глины к лицу ей стало до того страшно, что она едва не вернулась. Но глина словно сама потянула ее внутрь – ноги заскользили вперед, и Мариэтте Сергеевне даже пришлось растопырить руки, замедляя движение. Глина перестала ощущаться как нечто материальное и превратилась в кромешную тьму, давящую на веки. Темнота была прохладной и даже свежей. Мариэтта Сергеевна попробовала выдавить из легких небольшой объем воздуха, и это ей без труда удалось. Тогда она осторожно, чтобы глина не забилась в нос, вдохнула – и у нее получилось. «Неужели уже пустота?» – подумала Шаинян и открыла глаза.

Что же, пустота оказалась ничем не примечательна. Густая и неподвижная, она слегка колыхалась сама по себе, увлекая Мариэтту Сергеевну все дальше от границы привычного мира и слой за слоем стирая недавние воспоминания, словно ластиком неверный карандашный след. Растворился в пустоте весь долгий день с поездкой от Новосибирска к Каинску, самолет исчез, так и не покинув взлетную полосу московского аэропорта, водитель такси не проснулся и не вышел на смену, чтобы забрать пассажирку у подъезда кооперативного дома на Красноармейской улице…

Тут Мариэтта Сергеевна вспомнила, что однажды уже была в похожем месте, темном и абсолютно пустом, несмотря на тревожную, напитанную угольным запахом материальность, – была давно, в сорок первом. Она ехала в эвакуацию на Урал. Вагон был переполнен писателями не последней величины, хоть и не самыми маститыми. Мариэтта Сергеевна лежала на полке, укрывшись пальто и теплой пуховой шалью, и таращилась в темноту. Все спали или делали вид, что спят, чтобы ненароком не пошевелиться, не привлечь к себе злого соседского внимания. Все были на нервах, и любой шорох ночью усиливался во сто крат, казался далеким грохотом бомбежки и рождал панику.

И вдруг в этой тьме разглядела Мариэтта Сергеевна красный огонек папиросы. Пожилой писатель, которого весь вагон да и сама Шаинян днем гоняли за курение, воспользовался возможностью и снова задымил. И была Мариэтта Сергеевна ему благодарна теперь за этот свет, немного напоминающий лампадный, и с удовольствием вдыхала горький дым, слушая нервное бормотание курильщика, обращающегося неизвестно к кому: «Что же теперь будет? Что теперь с нами будет?»

Засыпая, Мариэтта, уезжающая в эвакуацию, повторяла про себя – что же теперь с нами будет? – и вспоминала, как другая Мариэтта задавала этот вопрос, стуча каблуками новых неразношенных туфель по коридору в студии Центрального радиокомитета.

– Врешь, – сказала Мариэтта, идущая сквозь пустоту, Мариэтте, уезжающей в эвакуацию. – Не могла ты этого помнить тогда, в сорок первом. Ведь это было гораздо-гораздо позже…

– А я вот помню, – откликнулась уезжающая в эвакуацию Мариэтта, проваливаясь в сон.

⁂

Новые туфли натирали. Сколько лет Мариэтта Сергеевна ходила в своих любимых стоптанных белых туфлях на небольшом каблучке, не задумываясь о приличиях и моде. Но в такой день не решилась их надеть. Достала из коробки эти – черные лаковые. И теперь ужасно страдала – здание радиокомитета было огромным, и пока дошла от проходной до студии, почувствовала, как на одной ноге мозоль успела налиться жидкостью и лопнуть, а на другой пятка стерлась до крови.

В студии заплаканная редакторша шепотом попросила подождать – не успели записать предыдущего гостя. Мариэтта Сергеевна скромно присела в уголке, незаметно высвободив ноги из обувных тисков. В студии действительно шла запись – знакомый голос, картавя и как будто захлебываясь от нахлынувших эмоций, декламировал:

После десятка или больше дублей дверь студии открылась и оттуда вышел, сморкаясь в платок и не сдерживая слез, известный поэт и фронтовой корреспондент Костя Симонов. Он приветствовал Мариэтту Сергеевну горестным вздохом. Мариэтта Сергеевна сочувственно покивала в ответ.

– Костик, – нарочито громко сказала она. – Я слышала всё сейчас. Это великие стихи, ве-ли-ки-е… Я уверена, их будут читать, будут помнить все советские люди… Только вот начало я плохо расслышала – знаешь ведь, туговата на ухо. А так хочется каждую строчку в сердце запечатлеть… Как там? «Чтоб вам прибавить хоть минуту жизни… всю кровь свою…»

Костя замер. Он пошевелил губами, беззвучно повторяя строчки, и вдруг побагровел.

– А дальше? «Готовых жизнь отдать, чтоб вы остались живы»? «То вы могли б еще столетья жить»?

Поэт подошел к Мариэтте Сергеевне, обнял ее и прошептал на ухо, зная, что она его прекрасно слышит:

– Я все понял. Спасибо вам, Мариэтта Сергеевна!

На следующий день, 7 марта 1953 года, в «Правде» была опубликована сокращенная версия стихотворения. Но Шаинян на всю жизнь запомнила именно тот первый вариант, записанный на Всесоюзном радио, в котором миллионы людей по всей стране складывали и отдавали свои короткие жизни, продляя бесконечную жизнь Вождя.

⁂

Между тем пустота вдруг стала наполняться вещественностью. Прежде всего Мариэтта Сергеевна почувствовала, что двигаться стало труднее. Уже не сами по себе скользили ноги, и пришлось ей ступать по поверхности, которая вовсе не глиняной теперь была, а шуршащей, подобно костре, основательно высушенной на солнце. То тут, то там попадались твердые перегородки, и Мариэтта Сергеевна больно натыкалась на них, пока не догадалась вытянуть перед собой руки. Вспомнив, что в кармане пальто завалялся коробок спичек, Шаинян рассудила, что если уж здесь можно дышать, то и от искры вреда не будет.

Первая спичка вспыхнула ярко и сгорела так быстро, что ничего вокруг рассмотреть не удалось. «Ага, – подумала начитанная Мариэтта Сергеевна. – Значит, здешняя атмосфера содержит больше кислорода. Надо следить за температурой тела. Возможна гипероксия… Какие там следующие симптомы? Дрожание губ, головокружение, сонливость… Хороша же я буду, если усну здесь!»

– О господи! – невольно вскрикнула Шаинян и едва не перекрестилась – вторая спичка высветила до боли родной и знакомый прищур на лице Владимира Ильича Ленина, чудесным образом оказавшегося буквально в двух шагах от нее.

С помощью третьей спички тайна была раскрыта – перед ней на стене висел портрет, а помещение, в котором она пребывала, судя по всему, являлось коридором горкома. На этом спички закончились, и дальше пришлось идти на ощупь, туда, где, по идее, должен находиться выход на улицу. Шершавая поверхность стены сменилась прохладой лакированного дерева. Мариэтта Сергеевна толкнула дверь с силой, не надеясь на успех, но та неожиданно легко поддалась и распахнулась. За ней была все та же пустота, но теперь из нее доносились странные звуки, похожие то ли на вой ветра, то ли на далекое пение. Шаинян смело шагнула вперед и – потеряв опору, полетела вниз с высоких ступенек.

Падение было таким долгим, что Мариэтта Сергеевна успела ощупать талию и заметить отсутствие на поясе веревки – вот тебе и надежный узел! Разгадав таким образом загадку исчезновения остальных добровольных исследователей пустоты, она хладнокровно попрощалась с жизнью и вдруг почувствовала восходящий поток воздуха, который замедлил падение, и в итоге приземление прошло плавно, без каких-либо травм. Под ногами вновь была твердая поверхность, а вокруг – пустота. Звуки, что слышала она, стоя у двери горкома, стали ближе. Кто-то смеялся, а кто-то пел протяжно и вполголоса, и мелодия песни казалась давно знакомой. Шаинян засеменила в направлении голосов, больше не боясь провалиться куда-то еще глубже – внутренний голос подсказывал, что дальше проваливаться некуда: она на самом дне или, вернее, в самом сердце пустоты.

⁂

Откуда ей ведомы слова песен, что поются за гранью темноты и света, и почему знает она, что Ниншубур – это ее имя здесь? Как случилось, что великая пустота оказалась лишь дверным проемом, за которым виднелся узкий переулок между невысоких глиняных строений под испепеляющим полуденным солнцем?

– Ниншубур! – опять позвал женский голос, и, прежде чем окончательно погрузиться в сон, вызванный переизбытком кислорода, Мариэтта, прошедшая сквозь пустоту, откликнулась:

– Бегу, госпожа!

Пресветлая Инанна расчесывала волосы, сидя у окна. Иссиня-черные, густые, гладкие волосы закрывали грудь, спускаясь до лазоревой юбки. Ниншубур присела у ног Инанны и благоговейно коснулась лбом ее стоп.

– Видела ли ты быка молодого, нехолощенного? Быка могучего, но чьи мышцы еще не отяжелели от возраста, чья поступь тверда, чья голова высоко посажена и к земле не клонится? – спросила задумчиво Инанна.

– Приходилось мне видеть такого, о лучистая. Быки такие обыкновенно бывают красной масти, но встречаются и черные, и пегие, белохребтовые или белоголовые…

– Глупая Ниншубур, я тебе о другом быке толкую! О том, у которого меж рогов сияющий месяц подобно лодке плывет! Разве может у него быть изъян? Разве может он быть пегим? Видела ли ты быка, месяц удерживающего рогами?

– Нет, госпожа, такого чуда я не видела, – с улыбкой отвечала Ниншубур.

– Так иди же к западным воротам, там за стеной города он в стаде своем. Посмотри на него и скажи, что ты думаешь о нем.

И Ниншубур поспешила к западным воротам, чтобы полюбоваться на чудесного быка. Она прошла переулком к площади, где у фонтанов отдыхали девушки, посланные за водой. Не задерживаясь там, побежала она дальше мимо царского дворца и высокого храма, на террасах которого зеленел сад; проскочила неузнанной мимо западных стражей и приблизилась к бурному потоку.

Там увидела Ниншубур стадо, состоящее из тучных коров, и пастуха при нем – юношу лицом прекрасного, стройного, с бронзовой кожей. Словно молодой бык, перепрыгивал он с камня на камень, пересекая реку, и брызги воды на его теле переливались жемчугом.

«Э, – догадалась Ниншубур. – Так вот каков этот бык, месяц удерживающий рогами!»

Завидев Ниншубур, юноша сам устремился к ней.

– Не ты ли служанка из дома, кипарисом благоухающего? Не твоя ли госпожа каждое утро у окна волосы распускает, костяным гребнем их расчесывая? Не ее ли все Гештинанной, госпожой виноградной лозы называют?

– В доме госпожи моей масло кипарисовое на землю льют, оттого и благоуханен он, – ответила хитрая Ниншубур. – В высоком окне по утрам пресветлая моя госпожа появляется и волосы ее сквозь гребень струятся, подобно дождю, до того гладки они!

– Тогда молю тебя – пойди к ней, к госпоже своей, и скажи, что Думмузи, пасущий стадо у западных ворот, встречи с ней страстно ищет. Нарочно шаг замедляет, следуя мимо дома ее, и ждет, когда улыбнется она ему ласково, когда взор на него опустит. Выполнишь ли просьбу мою, быстроногая служанка, передашь ли госпоже слова мои?

– Поспешу я обратно, госпожу обрадую, ведь и она тебя, бык могучий, отметила в сердце своем!

Вернулась Ниншубур в дом госпожи своей без промедления, хоть и солнце палило нещадно, и прохладные струи фонтанов манили присесть, переждать зной. Передала служанка слова Думмузи, и обрадовалась Инанна.

– Ах, Ниншубур, милая, как же тесно мне в доме стало! – кружась в танце, Инанна запела. – Что же делать мне теперь? Разве дождусь утра? Разве ночь переживу без Думмузи? Нет, пойду я к нему сейчас же, платком лицо закрыв, чтобы не узнали люди, кто через западные ворота вышел! Ты же будь здесь, светильники погаси и дверь запри – пусть думают, что спать я легла. Сама же бодрствуй, жди, когда постучу…

Заперлась в доме Ниншубур, светильники погасила и, борясь с дремотой, дожидалась возвращения влюбленной Инанны.

Вот уж и в остальных домах свет погас, и птицы пропели на закате, вернувшись на крыши домов, где их дожидались птенцы. А Инанны все нет.

Вот голодные шакалы, сбившись в стаю, завыли, не смея приблизиться к стенам города. Нет Инанны!

И лишь когда небо ночное Нунна осветил собой, из-за далеких гор поднявшись, послышался наконец стук в дверь. Вошла богиня, покрывало с себя скинула и служанку верную к себе прижала.

– Как же время быстро летит в объятиях любимого! Не заметила, как ночь пришла… Я бы и рассвет с милым встретила, но побоялась, что не удержусь – стыд утрачу, позволю ему увести меня в заросли тростника. Так он учил меня: скажи братьям своим, что всю ночь плясала под звуки бубна! Скажи матери, что подруги тебя угощали и до утра проговорила ты с ними, шутками перебрасываясь…

Всполошилась добрая Ниншубур, руками всплеснула:

– Ох, что же будет, госпожа, если братья узнают о том? Как бы дурного не вышло! Знаешь ведь, если боги прикажут, то и рыба в реке, узнавшая тебя, заговорит! А уж цапли, что по берегам дремлют, – те точно проболтаются!

– Не расскажет никто, тайну не выдаст. А завтра придет Думмузи сюда с подарками – так я велела. Свататься придет мой желанный! Не откажут ему братья, ведь из самых знатных людей он… Приготовь мне сейчас же постель, малышка Ниншубур, а утром, едва рассветет, в поле пойди, где лен цветет так чудно, и нарежь стебли льна, и отбей их прилежно. Нити спряди и полотно тонкое сотки, чтобы возлежать нам с Думмузи – полотно льняное возбуждает желание…

Сладкие сливки, сыр медовый и желтое масло – вот что принес Думмузи к дому Инанны. И про служанку не забыл – покрывало из тонкой шерсти подарил он Ниншубур.

– Позови матушку, позови братьев госпожи твоей! Славный пастух Думмузи пришел, в жены ее хочет взять! Пахарь к ней сватался и огородник, рыбак и кузнец. Я же всех более достоин – молоко отдам земледельцу за пиво цеженое. Сливки взобью и за муку белую отдам ему. Жирной рыбы в избытке будет у нас, у рыбака выменяю ее на сыр. Стада мои обильны, и овец у меня больше, чем кто-либо съесть может, и коровы мои плодятся, по двойне принося в год. Не найти братьям лучшего мужа для сестры-красавицы!

– Эх, Думмузи, – проворчала Ниншубур. – Знал бы ты, чего просишь! Хочешь, чтобы в дом вошел старший брат госпожи Нунна, бог луны? Хочешь, чтобы Уту, бог солнца, спустился к тебе?

Удивился Думмузи:

– Кто же госпожа твоя, если боги – братья ее?

– Инанна, великая госпожа неба, и Дильбат – звезда ее.

– О, добрая служанка, как же мне быть?! – вскричал Думмузи испуганно. – Если с братьями и сумею я договориться, то супруг ее возненавидит меня за дерзость! Ведь одни говорят, что муж Инанны – Энки, а другие клянутся, что это Энлиль, третьи и вовсе бога верховного Ану называют мужем Инанны!

Посмеялась Ниншубур над наивным пастухом.

– Ты, человек, смотришь на богов, словно сквозь рыболовную сеть, и одни только узлы на ней видишь! А отойди на шаг, и увидишь мир такой же, как на земле. Здесь госпожа моя Гештинанна, а по ту сторону – Инанна, и мужей ее зовут там Энки, Энлиль и Ану. Но что великим богам до любви земной между Гештинанной и Думмузи?

– Разве может у одной женщины трое мужей быть? Чудно́ это…

– А разве не хотелось тебе, Думмузи, чтобы сразу три красавицы тебя ласкали? – подмигнула хитрая Ниншубур.

– Нет, что ты! Я только об одной грежу, только одну девушки в жены хочу взять! И это твоя госпожа!

– Тогда не удивляйся трем мужам Инанны, пастух. Ведь они есть одно. Ану – суть божественная, в Энлиле, как в слове, себя являющая и через Энки действующая. Не всё ли в мире троично? Так уж бытие устроено, Думмузи, что, кроме сути, у всякой вещи и всякого существа должно быть имя и действие – иначе и вещи нет, и говорить не о чем. Так и супруг Инанны говорит о себе: «Я есть!», что значит, обладает он сутью, обладает именем и существует всецело в имени Энлиля и силой Энки. Потеряй он что-то из трех, и сразу в небытии окажется!

Видя, что все еще смущен Думмузи и дом покинуть хочет, решила ободрить его Ниншубур:

– Не бойся, сама Инанна тебя в мужья выбрала, не откажут ей братья ни в чем. Трепет свой оставь, мужественен будь – боги к отважным благосклонны.

Спустилась к ним из покоев Инанна, ласково жениха приветствовала. Он же сперва хотел поклониться ей, но, вспомнив совет Ниншубур, сказал:

– Знаю, кто ты. Другой устрашился бы, отказался от тебя. Я же не отступлю. И если не с разрешения твоих братьев, так силою возьму – ныне же будешь женой моей, богиня Инанна!

– Еще больше теперь полюбила я тебя, пастух Думмузи! – обрадовалась Инанна. – Вижу, что хорошего мужа нашла. Братья согласны уже – давно на тебя сверху смотрят, из всех людей выделяя. И по вкусу им дары твои – сыр, сливки и масло… Ныне же буду женой твоей, едва служанка постелет нам полотно новое!

Эй, веселитесь люди! Богиня Инанна мужа из людей выбрала.

Боги, придите на пир в чертог брачный! Человек Думмузи сестру вашу в жены берет нынче!

Пейте вместе, из кувшинов подливайте друг другу пиво! Хлеб делите пополам и жареным мясом угощайтесь! Сегодня все можно!

Сегодня все рады – ныне земное с небесным сочетаются священным браком! И впервые небо сходит на людей не пожаром смертным, не потопом великим, не чумой и не голодом. Любовью сочится небо и ночи дождаться не может!

Празднуйте с нами эту ночь, когда желание молодых исполнится, когда задернет Ниншубур занавесь у постели Думмузи и Инанны и на мягких льняных простынях раскинет богиня белые ноги, принимая в себя мужа!

Славься, священное ложе!

И Ниншубур на брачном пиру всех веселее была. И пиво она пила наравне с мужчинами, но не упивалась и лишь требовала налить еще – сладкое пиво, пиво цеженое, темное, как глаза блудниц, и такое же хмельное. А напившись вдоволь, взяла служанка бубен и первой пошла в пляс, широкой юбкой сметая со стола чаши. И к великим богам подходила, и к последним нищим и для каждого находила ласковое слово, за собой увлекая, и вот уж все пирующие вслед за ней кружились в танце, бедрами поводя и босыми ногами притопывая, ладони к небу устремляли, и славили молодых, и желали им счастья.

А когда удалились молодые в брачный покой и задернула за ними Ниншубур полог, сели люди и боги вокруг стола, и пели вместе, и клялись друг другу в дружбе, и обещали никогда и ничем этой дружбы не омрачать более.

⁂

И самые жаркие месяцы дождями заканчиваются. Непогода приходит на землю, ветер несет уныние. С гор туман опускается и холодной росой покрывает поле, еще вчера радовавшее глаз.

Так и после счастливых дней брака несчастье пришло в дом Инанны.

Печальной вышла из брачного покоя богиня, бросилась на землю.

– Что случилось, госпожа? – Ниншубур спросила, встревожившись. – Неужели муж стал бессильным? Неужели обидел тебя чем-то?

– Нет, моя добрая Ниншубур. Могуч Думмузи, как и прежде, добр и нежен со мной. Но едва проснулась я и хотела приласкаться к нему, как увидела страдание на его лице. Долго умоляла я его рассказать, в чем причина, и вот что поведал мой господин… Пришли во сне к нему семеро галлов, прислужников сестры моей Эрешкигаль, и зубы их были остры, беспощадны клыки. Тела их сочились ядом, и бесплодной делалась земля, по которой они ступали. Схватили галлы Думмузи, уволокли за собой и бросили в преисподнюю. Преисподняя же была полна людей, и каждому своя пытка, свое страдание уготовано там. Кто на крючьях подвешен, и плоть его хищные птицы клюют. А кто в горящие угли по плечи закопан, и от дыма собственного задыхается… Нечистоты в реках тамошних текут, и камни вместо хлеба почва рождает. Лишь галлы тучнеют в том узилище, воплями и стонами питаясь…

«Ах, милый супруг, – сказала я. – Это все сонный дурман, нет в нем опасности для тебя. Встань, прохладной водой умойся и выйди на луга к стадам своим! Посмотри, как радостно ягнята скачут, как мокроносый теленок вымя ищет, а мать его, молоком преизобильная, траву щиплет. Радуйся жизни, возлюбленный, и не тревожься о сне – он вместе с ночью ушел, и нет его!»

Послушался меня Думмузи, к стадам вышел, и успокоился разум его. Я же места себе не нахожу от тревоги – вспомнила, что муж мой смертен, и ждет его Эрешкигаль. Нет у нее жалости, не знает она пощады – всех людей рано или поздно забирает в царство свое!

Заплакала Инанна, и не могла Ниншубур ничем унять печаль, лишь вздыхала вслед за ней горько, лишь кивала сочувственно.

К вечеру Инанна встала, отряхнула от пыли юбку. Приказала Ниншубур ароматное масло лить на волосы, не жалея, и тело им натереть, как перед брачной ночью. А потом украсила себя драгоценностями и вышла навстречу мужу. В лугах Инанна играла с ним, в реке плескалась, пока не забыл Думмузи про страшный сон. А когда уснул он, любовью насытившись, призвала Инанна к себе служанку.

– Придумала я средство, как Думмузи от смерти избавить, как у Эрешкигаль его выкупить! Слушай же внимательно и запоминай мои слова. Сделай все в точности, как я велю, иначе и меня, и супруга моего погубишь!