Пёсьим задом Машу Макарову прозвали злые одноклассники за некоторые особенности фигуры. Когда другие девушки стали уже приобретать приятные глазу округлости, грудь Маши и бедра оставались плоскими, обращая на себя внимание юношей только в качестве объекта для насмешек. Справедливости ради надо сказать, что не одна Маша была обделена девичьими формами – послевоенную жизнь в Каинске сытой не назовешь. Но девчонки побойчее могли так отбрить прыщавых нахалов, что те всю обиду спешили выместить на безответной Маше. А у нее вдобавок к неяркой внешности был и еще один недостаток – жуткая робость, не позволявшая ни отшутиться, ни разозлиться и влепить пощечину хулигану. Повелось это с детства, когда ни о каких женственных формах и речи не шло, и жила девочка Маша с верующей бабушкой на втором этаже деревянного дома по улице Первомайской. Дворовые мальчишки дразнили ее «фашисткой», а при случае и били. Почему так происходит, Маша понять не могла да и не пыталась, и до того привыкла к этому чувству равнодушного недоумения, что даже будучи уже взрослой только и повторяла сама себе: «Непонятно» во всех ситуациях, требующих какого-то осмысления.

«Непонятно», – пожимала плечами Маша, когда после уроков ее вызвали на собрание дружины и потребовали заклеймить как изменника родины ее отца, которого она и не помнила вовсе. Маша еле слышным шепотом повторила за председателем совета дружины грозные слова проклятия и получила из его рук пятиконечную звезду октябренка.

«Непонятно», – думала Маша, когда через два года в их квартиру постучалось странное беззубое существо в грязной телогрейке и суконной ушанке, и бабушка почему-то плакала, обнимая это скверное существо и заставляла Машу тоже обнимать его.

«Совсем ничего непонятно», – это когда уже Маша работала в библиотеке и какая-то взрослая женщина стала засиживаться в читальном зале допоздна, часто бросая на Машу пламенные взгляды, и все норовила проводить ее до дома, а потом вдруг однажды прижала в темноте библиотечного двора и начала шептать в ухо жаркие слова о любви. Маша не вырывалась, но дыхание ее было до того ровным, а тело безжизненным, что женщина осеклась и убежала.

Все в этой жизни было для Маши непонятным и не вызывающим большого интереса.

Беззубое существо в телогрейке оказалось Машиной матерью, вышедшей по амнистии на два года раньше положенного срока. С собой мать привезла целый букет болезней и страх перед любым человеком мужского пола. А еще привычку не мыться и спать на полу, не снимая одежды, из-за чего бабушка обустроила ей постель на балконе, где та и спала до самых холодов. Долго она не прожила.

Бабушку Маша похоронила много позже, уже после школы. Возвращаясь с кладбища после церемонии, она встретила соседку, которая неожиданно ласково обратилась к Маше и пригласила к себе домой. Там Амалия Ивановна заварила крепкого чаю – по щепотке заварки на стакан – и принялась расспрашивать Машу о житье-бытье. И выяснив, что осталась Маша на свете одна, вдруг спросила:

– А любишь ли ты читать, деточка?

– Не очень, – честно призналась Маша.

– Ай, как хорошо! – обрадовалась почему-то Амалия Ивановна и тут же предложила ей подработку в библиотеке.

Никаких средств к существованию у Маши после смерти бабушки не осталось, и она согласилась…

Располагалась библиотека в двухэтажном особняке, построенном купцом второй гильдии Алексеем Евграфовичем Даринским. Однако не купеческое имя носила библиотека, а народовольца Григория Даринского, сына того самого купца. И не только имя, но, казалось, и сам дух Даринского царил здесь до сих пор.

Амалия Ивановна приветствовала Машу на первом этаже в фойе.

– Вот лестница с чугунными перилами, – говорила она. – По ней к себе в спальню поднимался Григорий Алексеевич. А вот портрет Григория Алексеевича… – И действительно, на втором этаже висел чуть не на полстены портрет молодого человека, темноволосого, носатого, с ранней морщиной, перерезающей высокий лоб.

Поднимаясь по скрипучим ступеням, Маша опасливо поглядывала на портрет. Молодой человек явно следил за посетительницей, чуть скосив глаза вниз.

Кроме Амалии Ивановны, в библиотеке работали Евгения Спиридоновна и Божена Бориславовна. Еще была дряхлая старушка-уборщица Савелия Осиповна. Ей-то в помощь и пригласили Машу.

С Машей библиотекарши почти не разговаривали да и меж собой хранили молчание, будто предпочитая телепатическое общение. Чуть разговорчивее была Савелия Осиповна, и то лишь в силу необходимости – показать Маше, какой тряпкой пыль протереть, куда ведро поставить, как тяжелые входные двери на ночь закрыть и прочее. Сама она в силу девяностолетнего возраста и болезней уже едва могла поднять швабру. Сколько же лет было Амалии Ивановне и ее подругам, ни Маша, ни кто другой в Каинске не знали: давно уже умерли те, кто помнил их молодыми, а старухи все так же аккуратно, каждый день приходили в особняк, словно напитывались запахами его стен и тем продлевали свое странное существование.

Маше в библиотеке понравилось. Сюда не приходили те, кто мог бы в спину крикнуть ей про пёсий зад, и вообще кричать, понятное дело, было здесь не принято. В библиотеке говорили уважительно, шепотом, будто боялись потревожить дух покойного Даринского. Несмотря на то что стоял особняк в самом центре города, его обходили стороной шумные школьники и студенты-заочники. Только старички порой заходили почитать газетку или редкий командировочный забредал скоротать время до вечернего автобуса, да вот еще была та странная женщина, что сбежала, не дождавшись от Маши взаимности.

Все изменилось, когда однажды пришел в библиотеку Он. А впрочем, нет, началось все со злополучного пожара.

Старая электрическая проводка давно искрила, и Машу несколько раз даже чувствительно било током, когда она неосторожно проводила мокрой тряпкой по плинтусу. Но Амалия Ивановна, сопротивлявшаяся любому внешнему вмешательству в дела библиотеки, не обращала на это внимания и электрика вызывать не велела. Вот и не выдержали провода увеличения нагрузки, когда с наступлением осени включились в читальном зале лампы. Маша в тот вечер, как обычно, уходила последней и никаких признаков задымления не заметила. А уже ночью разбудил ее вой пожарной сирены. Выглянув в окно, Маша увидела дым над флигелем особняка, в котором грудой свалены были списанные книги и газеты в ожидании пионеров, охотников за макулатурой.

Маша наспех оделась и побежала к библиотеке. Там ее встретил начальник пожарного расчета. Он ковырял ногой гору мокрого пепла – всё, что осталось от содержимого флигеля. Вдруг из-под пепла показался подпаленный, но целый корешок какой-то небольшой книжицы. Пожарный поднял ее и покрутил в руках.

– Надо? – спросил он Машу.

Маша неопределенно пожала плечами.

– Ладно. Заберу с собой. Пригодится. Вдруг дело решат открыть о халатности, – решил пожарник и заковылял к машине.

Оставшись одна, Маша тоже немного поворошила пепел. Ей также улыбнулась удача – под остатками печных изразцов лежала папка из плотной бумаги с несколькими вложенными в нее исписанными листами. Маша подобрала папку, чтобы затем отдать ее Амалии Ивановне, и побрела домой.

Утром начался переполох. Дотошный следователь, в руки которого попалась книжица, найденная пожарником, опознал в ней рукописный дневник того самого Даринского и позвонил инспектору горкома партии. Тот связался с кем-то повыше, и вот телеграмма – в Каинск для анализа рукописи едет какой-то профессор, историк народовольческого движения! Горком партии срочно прислал в библиотеку ремонтную бригаду, которая должна была в кратчайшие сроки, до приезда новосибирского ученого, навести там порядок. А тут еще некстати померла уборщица Савелия Осиповна, так что Маша закрутилась и совсем забыла про давешнюю папку.

Профессор явился через неделю. Он мрачно осмотрел пепелище, нарочито громко вздыхая и кхекая, поговорил с Амалией Ивановной, допросил с пристрастием Машу и обосновался в одном из пустующих кабинетов. Там он вооружился лупой и принялся за изучение фотокопии дневника. К себе профессор никого не впускал, приходил рано, уходил после обеда, собственноручно запирая кабинет на ключ, так что Маша с ним почти не пересекалась.

А однажды вечером, когда Маша уже заканчивала уборку, неспешно возюкая марлевой тряпкой по щербатой поверхности подоконника, пришел Он.

Если вы думаете, что Мужчина с большой буквы, появляясь в жизни одинокой девушки, должен непременно обладать героической внешностью и статью, то вы заблуждаетесь. Ничего он не должен. Девушка сама наделит его всеми мыслимыми, немыслимыми и вовсе уж воображаемыми достоинствами, стоит ему оказаться рядом в соответствующее время, отмеченное то ли биологическими, то ли божественными часами.

Итак, Маша заканчивала уборку. Ей оставалось вылить в уборную ведро с грязной водой, сполоснуть тряпку и развесить ее на батарее. Но тут в библиотеку вошел заурядной внешности мужчина лет сорока в длинном пальто. Из особых примет у него были разве что очки в тонкой металлической оправе. Их блеск чуть оживлял бледное лицо и придавал всему образу старомодные черты интеллигента-разночинца.

Человек покрутил головой и, заметив Машу, направился к ней.

– Здравствуйте. Не подскажете, как пройти к директору? – спросил он.

Маша молча указала рукой с зажатой в ней тряпкой направление. Мужчина кивнул в знак благодарности и бодро зашагал по лестнице. А Маша, помедлив немного, вернулась к своему занятию. Редко кто изъявлял желание увидеться с Амалией Ивановной, тем более в столь поздний час. «Непонятно», – так прокомментировала сама себе Маша этот визит.

Она сидела под лестницей, дожидаясь, когда посетитель выйдет и можно будет запереть дверь, но его все не было. Тогда она решила подняться на второй этаж и проверить – может, он ушел, пока Маша была в уборной? Но из-за двери кабинета слышались голоса.

– Будь по-твоему. Ты хорошо все придумал и утешил тем сердца наши. Поторопись же. Пусть и его сердце развеселится с нами, – говорила Амалия Ивановна.

– Клянусь, не будет промедления. Как решено, так и сделано будет, – отвечал гость.

Тут дверь приоткрылась, и Маша едва успела спрятаться в тень, чтобы не столкнуться с выходящими. Амалия Ивановна проводила гостя, сказав напоследок совсем уж загадочные слова:

– Сладка жизнь. И захочешь, не откажешься.

– Вот и я не смог отказаться. – И мужчина вышел на улицу.

На следующее утро он пришел к открытию библиотеки и сразу обратился к Маше:

– Амалия Ивановна предложила мне вести курсы для молодежи. Будем изучать народовольческое движение. Поможете расклеить объявления о записи?

Арсений – так его звали – оказался весьма деятельным организатором. Пользуясь внезапно возросшим интересом к Даринскому, он привлек на курсы человек пятнадцать слушателей из школы рабочей молодежи и с крупных оборонных заводов, коими славился по всей стране промышленный Каинск.

Курсисты собирались в библиотеке три раза в неделю, и Арсений читал им лекции. Сам он был преподавателем педагогического университета, по состоянию здоровья пребывающим в отпуске на родине, поэтому к занятиям подходил основательно и ответственно. Начал с истории вопроса, рассказав об общественных настроениях 50–60-х годов прошлого века и резкой критике так называемой крестьянской реформы со стороны прогрессивных современников.

– Несмотря на отмену крепостного права, – говорил Арсений на первой лекции, – вплоть до 1906 года существовал фактический запрет на уход крестьян со своей земли. По сути, крестьяне лишь перестали называться крепостными, но их рабский статус, их привязка к клочку земли сохранилась.

– А что на сегодняшний день изменилось-то? – громко спросил какой-то парень, судя по выправке, недавно вернувшийся из армии.

– Этот вопрос, Дмитрий, я буду освещать на последующих лекциях, – ответил Арсений, демонстрируя хорошую память на имена и уважение к любознательности слушателя.

– Нет, вы скажите, товарищ лектор! Мамка моя из колхоза выехать не может, – не унимался Дмитрий.

– А почему?

– Да как почему? Паспорт не выдают! Несправедливо это!

– А давайте попросим Дмитрия подготовить список всего, что он считает пережитком прошлого. И в следующий раз подробно разберем каждый пункт!

– А давайте! Пусть пишет! Правильно! – загудели курсисты с мест.

В общем, с первого же дня Арсений смог пробудить в молодежи интерес не только к «Народной воле», но и к самым актуальным проблемам современности. А в Маше он пробудил совсем другой интерес. Чисто женский.

Маша посещала лекции не по долгу службы, хоть и вменялось ей теперь в обязанности убирать и проветривать помещение после лекций, а исключительно по воле чувства. Невзрачный Арсений обладал природным ораторским даром, и родись он на полвека раньше, вести б ему за собой рабочих против самодержавия и буржуазии, но… Впрочем, чего уж «но»? Как заметил Дмитрий, мало что с тех пор изменилось. А значит, и вести на баррикады было кого, и поводы для протестов находились сами собой.

Но Маше было не до протестов. Она слушала Арсения, нисколько не проникаясь благородной яростью революционеров столетней давности. Субтильная фигура лектора облекалась в ее глазах светом, лицо бронзовело и приобретало черты эпического героя. Маша влюбилась. Но, как ни старалась она выразить свои чувства – взглядом ли, голосом или жестом, Арсений не замечал отчаянных сигналов, и какая-то давно ушедшая в мир иной Софья Львовна Перовская была для него куда привлекательнее живой и близкой Маши Макаровой.

И тут Маша неожиданно вспомнила про папку, найденную в ночь пожара. Вернее, вспоминала она про нее и раньше и даже порывалась отнести папку в библиотеку, но так и не решилась – как объяснить суровой Амалии Ивановне, почему не отдала находку сразу? Маша действительно не любила читать, но все же разобрала несколько первых строчек из папки и, увидев там знакомую фамилию – Даринский, сообразила, как привлечь внимание Арсения.

В папке оказалось письмо, написанное следователем по особо важным делам Иваном Аполлоновичем Циммерманом своему петербургскому другу, тоже следователю, и касалось оно дела Даринского. Судя по потемневшим линиям сгибов, письмо было сложено и даже, может быть, помещено в конверт, но по каким-то причинам так и осталось в Каинске. После очередной лекции Маша передала Арсению бумаги и он, несмотря на поздний час, жадно принялся читать. Пользуясь случаем, Маша села рядом и, прижавшись плечом к мужчине, тоже углубилась в чтение.

Вот что говорилось в письме.

Дорогой Николай!

Я обещал делиться с тобой подробностями дела, для расследования которого был направлен в Томскую губернию.

Итак, в ночь на 17 сентября вагон князя, следующий в составе поезда, был взорван вблизи станции Барабино, что и повлекло за собой гибель Его Сиятельства, а также и прочие жертвы общим числом одиннадцать человек.

Я прибыл в Каинск 25 сентября, когда местным отделением полиции уже был арестован предполагаемый преступник, отставной студент Даринский. Сделано это было благодаря наблюдательности путевого обходчика, заметившего Даринского прогуливающимся в час, не располагающий к прогулкам, в непосредственной близости от места крушения. Памятуя о случившемся в Александрове и Мокром, судебный следователь Комаров – a parte, курьез! Отец этого Комарова состоял денщиком при моем деде Антоне Карловиче, а мы с ним почти сотоварищи сделались! – рассудил, что задержанный является участником так называемой «Народной воли», и моей задачей являлось прежде всего установление преступных связей и поиск единомышленников Даринского как в самом Каинске, так и в других городах вплоть до столицы.

Из отчета уездного исправника, учинившего обыск в доме арестованного, следовало, что, кроме ящика с динамитом, никаких иных подозрительных предметов найдено не было, что и заставило меня произвести уже повторный обыск с целью обнаружить нелегальную литературу, письма и прочее.

Однако же и мне не удалось этого сделать. А опрошенные мною в качестве свидетелей каинские обыватели показали, что Григорий Даринский появился в городе недавно, унаследовав по смерти родителей дом и состояние, вел жизнь уединенную, близких знакомств ни с кем не водил и никуда из Каинска не отлучался. Затворническую его жизнь нарушали лишь частые ночные визиты четырех гимназисток, коих Даринский, судя по всему, совратил. О визитах этих стало известно только после допроса с пристрастием дворника, а ранее местное общество о таком гнусном распутстве и не подозревало.

И здесь я должен тебе покаяться. Положившись на мнение судебного следователя – мол, девицы глупы, а их предосудительные в моральном отношении поступки к политике отношения не имеют, – я отложил на время беседу с ними, всецело занятый поиском более серьезных знакомств Даринского.

Ты, конечно же, помнишь по опыту наших прошлых дел, что допрос бомбистов зачастую сводится к умению слушать. Террористы клянутся, что не выдадут имен своих товарищей и под пытками, но само их тщеславие делает за следователя всю работу, и в итоге мы обнаруживаем преступные связи без особого труда. Поэтому я как можно скорее приказал доставить Даринского. Далее я приведу тебе нашу с ним беседу подробно, стараясь ничего не упустить.

– Что вы делали вечером шестнадцатого сентября у станции Барабино?

– Искал удобное место.

– Для чего?

– Для наблюдения за взрывом.

– То есть вы признаете, что это вы организовали взрыв?

– Нет, я этого не говорил.

– Откуда в таком случае вам было известно о готовящемся преступлении?

– Может ли господин не знать, что делает слуга по его приказу?

– Значит, вы приказали некоему лицу подготовить взрыв на железной дороге?

– Да.

– Кто это лицо?

– Лица.

– Кто эти люди?

– Этого я вам не скажу.

– Опасаетесь товарищеского суда? Напрасно. Вам бы теперь Божьего суда бояться.

– Пусть боится тот, до кого бог добраться может.

– Что же, думаете, до вас не доберется?

– Думаю, нет. До сих пор избегал.

– Я так и понял, что вы из атеистов. Расскажите-ка мне лучше о своих мотивах. Что заставило вас организовать или приказать кому-то организовать взрыв?

– Разве ответ не очевиден?

– Мне нет.

– А тому следователю, что допрашивал меня раньше, было все ясно. Почитайте протокол. Он с этого и начал – как давно я состою в тайном обществе «Народная воля», с кем из членов оного общества я знаком.

– Что же вы ответили ему?

– Ничего. Но он остался при своем мнении.

– Вернемся к вашим мотивам. Зачем вам нужно было взрывать поезд?

– Чтобы убить.

– Генерал-губернатора?

– В том числе.

– А вы знаете, что вместе с ним погибло одиннадцать человек?

– Увы.

– А знаете ли вы, что среди погибших большинство было лиц мещанского сословия? В ту ночь свита Его Сиятельства проводила время в ресторанном вагоне, а с князем находились только горничные и служащие поезда. Что же вы за радетель такой за народное счастье после этого? Никак исполнители подвели?

– Погода подвела.

– Это как же?

– Очень просто. Будь у нас дюпоновская взрывная машина, мы бы паровоз взорвали. А то бумажный капсюль… Дождь моросил, вот он и подмок. Сработал, да поздно – уже под пятым вагоном.

– Постойте-ка. Так ведь тогда и жертв было бы больше!

– В разы.

Я опешил.

Помню тот злосчастный день, когда рыцарство победило в Государе благоразумие, и мне пришлось допрашивать ce monstre lâche Rusakov. Много видел я и ранее мерзавцев, но такого сочетания малодушия, трусости, подлости и маниакальной жестокости, слава Богу, не встречал, а не то вовсе бы разочаровался в роде людском. Но сейчас не о нем речь… В тот же день назначил я Русакову очную ставку с другим террористом, с Желябовым. Вот когда увидел Желябов истинное лицо «юного героя», сдавшего товарищей в страхе за свою жизнь! Увидел и ужаснулся… Русакова увели. Я же продолжил беседу с Желябовым.[2]

Я спросил, понимает ли он, что сегодня рядом с Императором погибли ни в чем не повинные люди. И не горько ли ему думать об этих безвинных жертвах? Желябов опустил голову и долго молчал. Он ведь гордецом был и честолюбцем, рисоваться ужасно любил. Но тогда, раздавленный жалким зрелищем, виденным только что, вдруг сделался прост и искренен. «Заткнув рот, вы развязали нам руки. Я не вижу иного способа разговаривать с вами, кроме террора. И ни себя я не пожалею, ни вас. Но будь у меня выбор – умереть самому или убить ребенка, я бы сто раз подряд выбрал смерть. Так бы поступил каждый мой товарищ», – вот что сказал он мне тогда.

Памятуя об этих словах, я никак не мог уяснить, чего добивался Даринский, если не смерти Его Сиятельства, случайной, как теперь стало понято, смерти? Крушения поезда вместе со всеми людьми в нем? С женщинами, стариками, ни в чем не повинными младенцами? Нет, не мог я теперь вслед за судейским следователем с уверенностью записать Даринского в народовольцы. Поистине ab posse ad esse consequentia non valet![3]

Чтобы собраться с мыслями и обдумать дальнейшую тактику, я отложил допрос на следующий день. Смущенный и раздосадованный вышел я из тюремного помещения, оставив там Даринского, напротив, в самом прекрасном расположении духа, будто это не его ждала виселица, а кого-то другого. Веришь ли, Николай, он попросту проводил меня самой располагающей и одновременно снисходительной улыбкой, словно юбиляр-чиновник поздравившего его подчиненного!

А утром меня разбудил комендант тюрьмы с ужасающим известием – Даринский был найден в своей камере мертвым! Также мертв оказался и один из двух дежурных надзирателей!

Вместе с тюремным доктором мы осмотрели оба тела – никаких признаков насилия. Старший надзиратель утверждал, что, отбыв свою половину смены, сидел в караульном помещении, ничего не слышал и труп напарника обнаружил уже на рассвете. И тогда вместе с комендантом они заглянули в камеру к Даринскому…

Почувствовав в рассказе надзирателя некоторую фальшь, я заперся с ним в кабинете и подверг самому строгому допросу. И вот что в итоге он вынужден был мне рассказать.

Едва вечером предыдущего дня я ушел, к дверям караульного помещения подошли четыре девицы благородного вида. Они просили старшего надзирателя о встрече с Даринским. Надо сказать, что молва о растленных гимназистках уже обошла весь город, и старший надзиратель – эта свинья, эта мразь, прости, другого слова и подобрать не могу – предложил самой младшей из девиц остаться с ним в обмен на свидание с заключенным остальных трех! И вот, пока негодяй удовлетворял свой appétit, напарник сопровождал ее подруг и ждал их у камеры… Спустя полтора часа все четыре девицы покинули здание тюрьмы, а старший надзиратель улегся спать и проснулся только на рассвете, чтобы обнаружить два трупа…

Мы бросились искать блудниц, но и следов их не нашли в городе. Таким-то провалом завершился мой voyage! Завтра я выезжаю в Томск, чтобы оттуда руководить поисками преступниц по всей губернии, а пока спешно дописываю тебе это письмо. Надеюсь, оно найдет тебя в добром здравии и ясном состоянии ума. Надеюсь также, что ты, ознакомившись с письмом, применишь свой могучий ум и поможешь мне поскорее раскрыть тайны, которыми так изобилует это дело…

Хоть и мало что поняла из прочитанного Маша, но и она уловила некоторую неоднозначность поведения героя-народовольца и встревожилась – а ну как не понравится Арсению находка? Но он, дочитав письмо, вдруг порывисто обнял Машу и даже слегка прикоснулся губами к ее щеке.

«До чего же всё непонятно», – подумала пунцовая от смущения Маша, жалея о том, что, кроме папки, ничего не нашла тогда на пепелище и теперь ничем более не могла порадовать Арсения.

⁂

Пролетела золотая осень – единственное, пожалуй, время в году, способное примирить человека с существованием Каинска. Облетели полыхающие листья, обнажив бетонные заводские строения и потемневшие от времени дома, небо заволокло тяжелыми фронтовыми тучами, и Каинск снова стал собой – угрюмым городом на длинном арестантском пути к небытию.

Количество кружковцев уменьшилось: у всех были свои дела и заботы помимо встреч в библиотеке. Но все же костяк из девяти человек сохранился, и все они до того сплотились вокруг Арсения, что вскоре встречи стали чуть не ежедневными, а изучение политической программы «Народной воли» приводило подчас к предметам весьма далеким – современному положению рабочих, вопросам справедливости в социалистическом обществе и прочим темам, за пределами библиотеки не звучавшим.

От истории народовольцев Арсений вскоре перешел к описанию их практических действий. Кстати вспомнил он и про нелегальный кружок «Библиотека казанских студентов», чья деятельность начиналась с коллективных чтений литературы, выписываемой вскладчину. Курсисты к этому времени так увлеклись идеалами народничества, что предложили назвать безымянное до этого собрание «Библиотекой каинских рабочих». Предложение было единогласно принято. Также было решено дальнейшие библиотечные заседания в обязательном порядке протоколировать как представляющие интерес для будущих поколений историков.

Арсений, поздравив своих слушателей с обретением общественно-политической идентичности, пообещал познакомить их с технической, так сказать, стороной народовольческих мероприятий. А именно, с технологией изготовления взрывчатых веществ – основным орудием в борьбе с царизмом. И действительно, в закромах библиотеки нашлись соответствующие пособия. А поскольку членами кружка были люди, больше привыкшие работать руками, то занятия вскоре перешли совсем уж в практическую плоскость, тем более что вынести с завода необходимые компоненты не составляло большого труда.

Маша, хоть и была девушкой наивной, почувствовала в этом повороте некую опасность – как бы не прознал никто про практические занятия, не подумал чего плохого. Похоже, что и Арсений испытывал по этому поводу тревогу.

– Послушай, Маша, – спросил он как-то, указав на проходящего мимо окон библиотеки солидного мужчину. – А что это за тип?

– Это же Серафим Львович. Профессор из Новосибирска, – ответила Маша. – Он хороший.

– Да? А вот мне кажется, что он следит за нами. Ходит тут, вынюхивает что-то… Как бы его унять?

Маша забеспокоилась. Может, и правда профессор не так безобиден? В библиотеку он мог приходить в любое время да и жил где-то неподалеку. А ну как нагрянет внезапно с проверкой? Да еще не один, а с товарищами, которым и вовсе не следует здесь появляться? Но зря волновать Арсения не стоит, рассудила девушка. Он и так в последнее время весь на нервах. Уж лучше она сама разберется… И тем же вечером Маша проследила за профессором до самого дома, а затем вернулась в библиотеку и взяла в подсобке старый колун, который когда-то, еще до проведения центрального отопления, использовали для колки дров.

Черного дворового пса Маша легко приманила кусочком домашней котлеты – тот доверчиво бежал за ней до самого сквера. Конечно, следовало бы для такого дела надеть старую телогрейку, оставшуюся еще от матери, но Маша постаралась все сделать аккуратно и не слишком запачкать пальто. Больше возни было с уже отрубленной головой – кровь с нее капала, оставляя следы на снегу, поэтому пришлось пожертвовать шарфом и замотать им собачью голову. Калитка в доме профессора закрывалась на накидной крючок, так что не составило никакого труда зайти во двор и оставить на крыльце предупреждение.

Убедившись, что Серафим Львович получил ее послание, Маша поспешила домой. Дух непонимания покинул ее, и впервые в жизни все было предельно ясно – вязаный голубой шарф, подаренный бабушкой, надо было срочно застирать в холодной воде.

⁂

«…Наше государство – совсем не то, что государство европейское. Наше правительство не комиссия уполномоченных от господствующих классов, как в Европе, а есть самостоятельная, для самой себя существующая организация, иерархическая, дисциплинированная ассоциация, которая держала бы народ в экономическом и политическом рабстве, даже в том случае, если бы у нас не существовало никаких эксплуататорских классов. Наше государство владеет, как частный собственник, половиной русской территории; большая половина крестьян – арендаторы его земель; по духу нашего государства все население существует главным образом для него. Государственные повинности поглощают весь труд населения и – характерная черта – даже в карманы наших биржевиков и железнодорожников крестьянские гроши стекаются через государственное казначейство. Создавая и поддерживая всякую эксплуатацию, сжимая всю страну в своих железных когтях, подавляя всякую жизнь, мысль и инициативу – наше государство представляет что-то вроде тех сказочных чудовищ, которых умилостивляли человеческими жертвами и для борьбы с которыми нужно было особенное вмешательство небесных сил. История русской мысли не может указать почти ни одного человека, служившего развитию России и не считавшегося в свое время государственным преступником. Всегда и везде наше правительство считало надежной опорой только подлеца, дурака и грабителя, а всякий проблеск ума, совести и таланта считало признаком чего-то себе враждебного…» Конец цитаты. Газета «Народная воля», 1 октября 1879 года, из статьи «Карфаген должен быть разрушен!».

Где же мы свернули не туда? На какой проклятой кочке так споткнулись, что до сих пор летим в пропасть, беспомощно кувыркаясь? Разве не можем мы сегодня повторить эти слова вслед за старшими товарищами и горестно вздохнуть – нет, ничего не изменилось? А если и изменилось, то лишь в сторону большей фальши. Ведь царское правительство признавало существование фактов и лишь объясняло их вековыми традициями, особой судьбой русского народа и величием страны, в свете которого меркнут сиюминутные трудности. Сегодня же мы, по мнению начальства, живем в самом справедливом обществе, а значит, любое недовольство существующим положением – это даже не преступление или злонамеренное искажение фактов, а безумие.

Что имеет от государства работающий человек? Может, долю в управлении заводом? Или хотя бы достойный заработок? Нет. В лучшем случае – крышу над головой и возможность не голодать. Разве об этом мечтали народовольцы? Разве ради этого совершалась революция? Разве не остались мы такими же рабами государства, какими были наши деды? И неужели у кого-то из вас есть надежда, что наши внуки выйдут из рабства?

⁂

А между тем приближалась годовщина Великой Октябрьской революции. Вся страна готовилась к празднику, и «Библиотека каинских рабочих» готовилась к нему по-своему. В плане мероприятия значились следующие пункты:

– минирование по периметру площади, на которой состоится торжественный митинг;

– требование к властям города и области предоставить эфир всесоюзного радио для обращения ко всем трудящимся СССР;

– при необходимости захват заложников из числа партийного руководства города для обеспечения безопасности членов организации.

По первому пункту возникли было споры – мол, а нужно ли подвергать риску такое количество людей? Не проще ли продемонстрировать муляж взрывчатки? Но в итоге решили, что с муляжом в кармане действовать уверенно не получится и для придания веса собственным словам необходима взрывчатка настоящая, без дураков.

Складировали ящики со взрывчаткой на Электролитной улице – там у одного из ребят пустовал гараж. Трое кружковцев, электриков по профессии, вызвались помочь с установкой трибуны на площади, а заодно проложили соединительный кабель. Еще двое заранее записались в народные дружинники, чтобы охранять площадь по ночам от хулиганов и прочих несознательных граждан. Все были собраны и полны решимости. Беспокойство вызывало только несколько подавленное состояние Арсения, но оно легко объяснялось грузом огромной ответственности, ведь именно ему предстояло выступить в эфире радио с призывом вернуться к революционным ценностям. Члены подпольной библиотечной организации верили, что это обращение вызовет народные восстания по всей стране и власть эксплуататоров, держащаяся только на разобщенности и страхе, падет мгновенно. Осознавая роль Арсения как лидера в истории, его старались приободрить и лишними вопросами не докучали.

Как-то само собой получилось, что оперативное управление взяла на себя Маша Макарова, и авторитет ее никем в группе не оспаривался. Она следила за своевременным изготовлением достаточного количества взрывчатки, рисовала на плане площади позиции бойцов – словно фигуры по шахматной доске расставляла, организовывала транспорт, отвечала за хранение оружия – кружковцы к тому времени собрали несколько простеньких револьверов, приспособила заброшенный дом в Рабочем поселке под временный штаб и прочее.

Вечером шестого ноября Маша договорилась с водителем из райпо и поехала на Электролитную. Нужно было перевезти ящики в более укромное место, чтобы там произвести последние приготовления, оснастив их детонаторами. Пока кружковцы загружали машину, Маша заметила подозрительного бородача на крыше. Тот был занят вроде бы починкой антенны, но слишком уж часто посматривал в сторону гаражей.

Уже ночью, когда все, включая Арсения, собрались в штабе, девушка снова увидела его. Мужик медленно брел по улице, и можно было бы принять его за обычного забулдыгу, коих в Рабочем поселке, прозванном Ханыжной, обреталось немало. Но мужик, поравнявшись с переулком, ведущим к штабу, вдруг замер, а потом пошел быстрым шагом, почти побежал, будто испугался, что его заметили. И ведь заметили! Не Маша одна, а все, находившиеся в тот момент у зарешеченного окна с выбитыми стеклами! Заметили и замерли в оцепенении. И только Маша сохранила в этот критический момент самообладание. Ни слова не говоря, она выхватила из ящика револьвер и бросилась на улицу.

Стрелять Маша не умела. Вернее, она видела, как другие кружковцы тренируются, снимая револьвер с предохранителя и целясь по воображаемым мишеням, но сама делала это впервые. И мишень перед ней была вовсе не воображаемая. Широко расставив ноги для устойчивости, Маша вскинула руку и выстрелила по бегущему. Человек покачнулся и упал. Маша хотела подойти к нему, чтобы удостовериться в смерти соглядатая, но тут откуда-то внезапно выскочил еще один. В темноте видно было лишь его фигуру – это был высокий, грузный мужчина в длинном пальто. Он подбежал к упавшему и что-то закричал. Маша снова прицелилась и выстрелила. На этот раз ей не повезло. Несмотря на полноту, второй шпион оказался весьма проворным. Пригибаясь под пулями и петляя, он убегал, и ни один выстрел так и не настиг его. Маше пришлось вернуться в штаб. Там она застала картину панического ужаса.

– Нас накрыли! – кричал кто-то.

– Бежим отсюда! – вторили ему остальные.

И лишь Арсений молчал, но было неясно, то ли он героически спокоен, то ли окончательно раздавлен случившимся.

– Всем стоять! – проревела Маша и для пущей убедительности подняла руку с револьвером. – Трусы! Что толку теперь разбегаться? Если нас действительно выследили, то арестуют всех в любом случае. А если нет?

Мужчины затихли. Маша продолжила уже спокойнее:

– Через два часа придет машина. Готовьте ящики. Утром все решится.

Помедлив, кружковцы вернулись к работе. Маша поставила чайник – ночью спать не придется, и хорошо бы всех напоить крепким чаем с сахаром. Но от приготовления чая ее отвлек Арсений, схватив за руку и уведя на чердак, где не было слышно голосов и все пространство заполнял вой ветра из полуразрушенной печной трубы.

– Ты… ты убила его? – шепотом спросил Арсений.

– Да.

– И ты не боишься?

– Чего?

Арсений не ответил. Он схватился за голову и сжал ее, будто борясь с болью. Маша осторожно погладила его по холодным пальцам, а потом вдруг порывисто обняла, прижав к себе, и зашептала:

– Милый мой, любимый… Неужели ты не видишь? Да я ради тебя всё сделаю! Всё… Убью любого… И себя убью, если скажешь… Только чтобы ты был счастлив… Сенечка… Люблю тебя…

Пронизывающий холод отступил перед горячим дыханием Маши, заботливо окутавшим голову Арсения. Ветер вдруг смолк, оставив свои попытки сорвать с петель чердачное оконце. Всё погрузилось в оглушающую ватную тишину, и само время остановилось, дав Маше возможность насладиться теплым и влажным поцелуем, по вкусу похожим на счастье.

– Если ты и вправду ради меня готова, то… я должен тебе все рассказать… Я тогда был перевозчиком… На лодке переправлял людей с одного берега великой реки на другой…

«Он лодочником работал… Значит, в народ ходил, как настоящий социалист», – восхищенно подумала Маша. Впрочем, это была последняя внятная мысль, посетившая ее голову, – так удивителен и странен был рассказ, услышанный в ту ночь.