«Вам нужно больше людей, — тихо сказала Лусилия. — И не бывших солдат или угрюмых греков. Вам нужно отправиться на рынок рабов и заключить выгодную сделку. Идите туда рано утром через три дня после базарного дня, когда остатки рабов уже разойдутся, но появятся новые».

«Мне не нравится покупать рабов. Мне не очень нравится владеть рабами. Отец всегда говорил, что человеку, который работает за зарплату, можно доверять, а человека, которого приходится держать на поводке, он прибьёт тебя, как только ты отвернёшься».

«Твой отец, да простят меня боги за эти слова, был безнадежным пьяницей, и у него было меньше здравого смысла, чем у скифа».

«Люсилия…»

«Не кричи на меня. Я цитирую твою сестру. Я заметил твоё отвращение к владению ими, и знаю, что есть те, кто не станет этого делать из страха новой войны за рабство. Я даже не спорил, когда ты освободил Амельго всего через неделю после возвращения. Но те рабы, с которыми хорошо обращаются, довольны своей участью, Маркус. Рабы — это норма . Боже мой, даже греки держат рабов и считают себя поборниками равенства. У папы есть рабы. У всех есть рабы. И рабы будут бережно обращаться с твоим товаром из уважения или, по крайней мере, из страха».

«Послушай, Лусилия…»

Его прервал еще один приглушенный грохот глиняной посуды и дальнейшие крики на двух языках.

«Ладно», — вздохнул он. «Я тебя понял. Мне не нравится тратить деньги, которых у нас, по сути, нет, но, пожалуй, я мог бы купить три или четыре, если найду их достаточно дёшево».

«И ещё два для дома, Маркус. У нас тут катастрофически не хватает людей».

Он поморщился, но кивнул.

«Если деньги для тебя слишком большая проблема, поговори с отцом. Уверен, он с радостью одолжит тебе несколько сестерциев».

Фронто снова поморщился и закашлялся, чтобы сдержать волнение. «В этом нет необходимости. Но я прислушаюсь к твоему совету насчёт сроков. Ещё пять дней, пока старые запасы не закончатся и не появятся новые».

Лусилия ободряюще улыбнулась. «Если тебе от этого станет легче, просто задержи рабов достаточно долго, чтобы убедиться, что они хорошо справляются со своей работой и им можно доверять, а затем дай им свободу, а также кров и питание. Но тогда они, по крайней мере, будут преданы тебе и будут осторожнее, чем те наёмники».

«Вот что я тебе скажу: через пять дней ты пойдешь со мной и поможешь мне сделать выбор».

Когда крики на улице усилились, он вздохнул, поцеловал жену в щеку и отправился на поиски своей прекрасной греческой одежды, чтобы как можно лучше встретить этот день.

* * * * *

Фронтон пошатнулся в сторону, когда здоровенный грек с двухнедельной щетиной, от которого несло кислым вином, протиснулся мимо него в толпу агоры и дальше, сердито бормоча что-то. Его ворчание вскоре затерялось в общем хаосе и гвалте спорящих философов-любителей, рыботорговцев, коммивояжёров, нищих и безумцев, хотя Масгава, обернувшись, принципиально бросил на него самый мрачный взгляд.

Вход и прочная, в остальном безликая задняя стена театра возвышались справа от них, у подножия зеленого скалистого холма, на котором стоял один из трех великих храмов города. Слева узкий, беспорядочный клубок улиц, запутанный паутиной, уходил в сердце города, ибо агора Массилии была странно смещена к одному концу широкого залива. Позади них бушевал и бурлил хаос этого общественного пространства, словно бурное море людей, но путь впереди был не лучше. Широкая магистраль от агоры до самых северных причалов порта была полна жизни: купцы и извозчики сновали туда-сюда, повозки подпрыгивали и тряслись на булыжной мостовой, бродячие собаки петляли между бесчувственными ногами. Мужчины торговались и спорили, а над их головами в соблазнительно близком расстоянии виднелись мачты кораблей. И все это – при том, что солнце еще едва поднялось над горизонтом. В оживленный день и при чистом море, даже зимой, Массилия заставляла Рим выглядеть уравновешенным, спокойным и организованным.

Фронтону потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к полнейшему хаосу, царившему в последнем свободном греческом городе на западе. Ему казалось, что здесь нет ни правил, ни порядка, но длительное пребывание там убедило его в обратном. В Массилии были свои правила и порядок, но они были далеки от Pax Romana, и иностранец не мог и надеяться понять, как устроен город-государство или каков его менталитет эллинов, за год базарных дней.

Но постепенно он освобождал свою душу от римской язвы. Если бы только Массилия перестала сопротивляться его акклиматизации…

«Если бы вы позволили нам пойти с вами, вооруженными и во главе войска, вам не пришлось бы пробираться сквозь толпу», — проворчал огромный бывший гладиатор.

«И моя почти несуществующая популярность растворится в трещинах между булыжниками, Масгава. Всё это игра».

«У других купцов есть телохранители». Нумидиец ткнул пальцем в человека в желтом хитоне, усыпанном золотом и драгоценностями, окруженного группой крепких галлов в кольчугах. Их пальцы танцевали на рукоятях мечей, пока они с подозрением разглядывали толпу.

«Он грек. Он может позволить себе выделяться, потому что люди не ненавидят его за то, какой он есть».

Масгава взглянул на показные украшения и фыркнул. « Ненавижу его».

«Но здесь и сейчас, к сожалению, ваше мнение имеет примерно такое же значение, как и моё, то есть: совсем нет. Сегодня речь идёт о попытках наладить хорошие отношения с нашими греческими соседями, а не о том, чтобы утверждать свою принадлежность к Риму с помощью красных туник и клинков. Да ладно, это же похоже на корабль Иринея».

Пока двое мужчин продвигались сквозь толпу к порту, Фронтон то и дело поглядывал на высокую мачту, которая, как он был уверен, принадлежала кораблю дружественного грека. Мало кто из моряков порта мог подумать о чёрном парусе из-за его невезения, хотя Ириней позволял себе эту маленькую слабость, поскольку белый ворон Аполлона в центре паруса теоретически отражал все несчастья.

Сердце Фронтона упало, когда он вышел из толпы с Масгавой за плечом и увидел, как судовладелец деловито торгуется с левантийским купцом с бородой, как у древних киприотов или шумеров, туго завитой, напомаженной и спавшей двумя остриями на ключицы. Боги, как же рано моряк прибыл. Говорили, что Ириней будет в Тавроенте, немного дальше по побережью, и прибудет в Массилию только к середине утра. Однако его уже частично разгрузили, судя по высоте корабля, сидевшего в воде. Должно быть, он прибыл до рассвета, и, поскольку ни один моряк в здравом уме не станет плыть по скалистому побережью Южной Галлии в темноте, он, должно быть, причалил к Массилии поздней ночью.

Надежды римлянина получить знак Иринея до того, как кто-то до него доберётся, едва не разбились вдребезги. Единственным шансом было то, что Гиерокл и его товарищи-придурки тоже не знали о новоприбывшем. И что косоглазый левантинец, заключавший сделку, ещё не заполнил трюм предполагаемым грузом.

«Постарайся, чтобы нас никто не прерывал, как только этот финикиец уйдет, хорошо?»

Масгава кивнул и поиграл мускулами. Мгновение спустя Фронтон уже стоял в непочтительных трёх футах позади купца с замысловатой бородой, нависая над ним и пытаясь привлечь внимание Иринея. Левантинец явно закончил свои дела и теперь беседовал с греческим капитаном, и нетерпение Фронтона нарастало с опасной скоростью. Дело у него было срочное, и, хотя он не собирался ещё больше отчуждать себя от греческого населения города, он без труда препирался с очередным иностранцем, оказавшимся у него на пути.

Он шумно откашлялся, и левантинец удивлённо оглянулся. Обернувшись, он скривил лицо в гневной гримасе, готовый обрушить свои чувства на Фронтона, но вид Масгавы, возвышавшегося над Фронто на целый фут и шире его в плечах более чем на фут, с мускулами и блестящими на солнце зубами, словно сорвал с его языка проклятие, оставив лишь слабую извиняющуюся улыбку.

«Я пойду дальше, сэры. Доброго дня вам, капитан, и вам, сэр».

Фронто нетерпеливо кивнул и подождал, пока мужчина отойдет на самое близкое расстояние, прежде чем занять его место.

«Ириней, ты рано».

«Попутный ветер для этого времени года, мой римский друг. А твоя родина в последние недели была ко мне почти так же добра, как Посейдон».

Его тон был приветливым, но Фронтон, достаточно знаток человечества, уловил скрытое напряжение. Что-то недосказанное. Что-то тревожное. В глазах мужчины, постоянно опускавшихся вниз, мелькнуло лёгкое беспокойство.

«В чём дело, Ириней? Ты продал остатки трюма?»

Веко грека дернулось, когда он покачал головой.

«Хорошо, потому что у меня есть партия фалернского вина, которая стоит мне складских сборов в Путеолах, и мне нужно доставить её сюда как можно скорее. Это ваша следующая поездка, да?»

И снова на лице грека отразилось неловкое выражение. «Насколько велика партия?»

«Сорок амфор, весом примерно восемьдесят талантов, все хорошо запечатаны и имеют клеймо производителя. Хорошая партия, но всё же достаточно маленькая, чтобы оставить место в трюме».

«Можем ли мы договориться о двадцати деках?»

Фронтон, моргнув, отступил назад. Ириней проявил благопристойность и принял довольно смущённый вид.

«Двести драхм ?» — выдохнул Фронтон. «За партию из сорока амфор ? Боже мой! Пять драхм за кувшин. Я мог бы купить рабов, чтобы они отвезли их из Путеол примерно за ту же сумму! Это просто смешно ». Римлянин подозрительно прищурился. «Гиерокл что-то там разнюхал? Он тебя на это подговорил?»

«Это лучшее, что я могу сделать, Фронто».

Бывший легат, кипя от злости, взглянул на документ, всё ещё открытый на шатком деревянном столе. «Спорим, ты сможешь предложить левантийцам что-нибудь получше, а?» Но его блуждающий взгляд уловил и то, что, казалось, было неоправданно высокой ценой в этом соглашении, и огонь в топке его гнева погас. Ириней выглядел искренне расстроенным, и те же неразумные условия, по-видимому, были адресованы неизвестному человеку с Востока, который только что ушёл. «В чём дело, Ириней? Мы ведь друзья, не так ли?»

Грек вздохнул: «Это новый налог, Фронтон».

«Новый налог?»

«Сегодня утром он был введён. Тридцатипроцентный налог на все импортные и экспортные операции, связанные с торговыми предприятиями, не являющимися гражданами».

« Тридцать процентов ?»

«Похоже, какая-то влиятельная группа местных дельцов сумела убедить городского губернатора , что такие торговцы, как вы, ввозят и вывозят товары, не принося ни единого обола в городскую казну. Массилия держится на торговле, Фронто. Губернатор, должно быть, внимательно выслушал и ухватился за эту идею».

«Ириней, двадцать декадрахм обесценят всю сделку. Я могу даже проиграть на этой сделке».

Грек вздохнул. «Мне жаль тебя, Фронтон. Ты же знаешь, что это не я, и это ударит по многим римским, иудейским, галльским и испанским торговцам. Если бы была возможность отказаться от налога, ты же знаешь, я бы это сделал. Но мне придётся переложить налог на город, так что, если я помогу тебе, я сам проиграю, а ведь я тоже бизнесмен. Ты должен понять».

Фронто цокнул зубом. «Неужели вы не можете предоставить мне хоть малейшую свободу действий? Если я пообещаю в следующий раз попытаться найти для вас более выгодную сделку?»

«Фронто, более выгодной сделки не будет . Вы ничего не получите, если продолжите работать через Массилию. Если хотите занять свою нишу, лучше направиться вдоль побережья в Нарбон и обосноваться там».

«Нельзя. Вся семья живёт здесь. К тому же, в Нарбоне уже полно римских виноторговцев, обслуживающих местные провинциальные общины. Массилия — единственный практически неиспользуемый порт и один из крупнейших на всём испано-галло-римском побережье».

Ириней почесал затылок. «Послушай», — сказал он, украдкой оглядываясь. «Я помогу тебе один раз. Но это будет последний раз. Сделай пометку в манифесте здесь». Он протянул пергаментный документ под только что заполненным левантийцем. Фронтон подозрительно нахмурился, но заполнил пробелы данными о грузе, включая поставщика, номер склада, вес и количество. Затем грек перевернул пергамент и написал свой раздел невнятным греческим шрифтом, прежде чем вернуть его, постукивая пальцем по цене.

«Сто тридцать драхм?»

Ириней кивнул.

«Это бы вытащило меня из огня. Может, даже продержится какое-то время. Как ты это сделаешь? Не попадёшь ли ты в беду?»

Грек постучал по верху листа. «Нет». Фронтон проследил за пальцем и увидел только что добавленную дату. Вчерашнюю . «Мы заключили сделку поздно вечером в « Танцующем быке» , всего за несколько часов до поступления налога. Вы понимаете? Если вы каким-либо образом будете против этого, я буду оштрафован, а значит, и вы. Вы со мной?»

Фронтон шагнул вперёд и обнял грека. «Спасибо, друг мой. Ты только что спас меня».

«Я не собираюсь превращать это в привычку, Фронто. Тебе придётся найти решение своей проблемы, потому что в следующий раз мне придётся добавить всю сумму налога».

'Я понимаю.'

«А теперь убирайся отсюда. Поскольку мы заключили сделку вчера вечером, будет лучше, если тебя здесь сегодня утром не будет».

Фронтон кивнул, сжал мужчину в непривычно благодарном объятии и отступил назад. Кивнув в последний раз, он повернулся и скользнул обратно в толпу, Масгава последовал за ним. Отступая, он заметил Гиерокла и его небольшую группу грызунов, направлявшихся прямиком к пристани, где стоял корабль Иринея с чёрными парусами.

«Слишком поздно, мерзкий ублюдок», — рявкнул он с ехидной ухмылкой. На мгновение ему захотелось остаться поближе и понаблюдать, как греческий виноторговец кипит от злости и ворчит, узнав, что сделка Фронтона не сорвалась, но капитан корабля оказался прав. Лучше не попадаться на глаза.

«Сегодня вам повезло», — заметил Масгава несколько излишне.

«Спасибо. Я заметил».

Нумидиец устало вздохнул. «Я пытался обратить твоё внимание на то, что даже без твоей маленькой куклы Фортуны…»