Наконец, существовал и религиозный аспект. Фронтон не хотел посещать храмы по стольким причинам, что у него не хватило бы пальцев, чтобы их пересчитать. Хотя он признавал существование богов так же, как существование тротуарной плитки, он, как правило, относился к ним с примерно такой же преданностью, за исключением своих личных божеств. Его история с храмами была не из приятных. Почти каждое его посещение храма заканчивалось катастрофой, резней или позором. Будь у него выбор, он бы в любой момент выбрал резню. Но вдобавок к его общему недоверию к тем людям, которые были настолько набожны, что избрали жречество своей карьерой, и общей настороженности по отношению к самим богам, храмы в Массилии были посвящены богам греков. Казалось неправильным подниматься к трём великим храмам на их скалистых вершинах и молиться Афине и Артемиде вместо Минервы и Дианы, хотя, по крайней мере, золотой Аполлон выглядел и звучал так же в этом странно волосатом греческом мире. В конце концов он отказался от трех главных храмов города и, за неимением места для поклонения своим богиням-покровительницам, остановился в небольшом храме Асклепия.

Храм был вынужденно зажат между жилыми кварталами и магазинами на склоне холма к северу от гавани. Вместо того чтобы выбрать возвышенное место, подобное трём величественным зданиям, возвышавшимся над городом, Асклепион разместили там, где из скалы журчал естественный «целебный» источник. Вокруг этого источника был возведён скромный священный банный комплекс с небольшим соединительным двориком и прилегающей территорией, в центре которого и стоял сам храм. У входа его встретил юноша с чересчур густыми подводками вокруг глаз, отчего он выглядел несколько демонически. Мальчик продолжал лепетать по-гречески, пока Фронтон не дал ему монету за молчание, а затем проводил его в храм, где его ждал старик – асклепиад – в белом одеянии, с посохом, обвитым резной змеей, и с бородой, в которой он мог бы потерять молодого медведя. Стареющий жрец внимательно выслушал проблему Фронтона и дал ему список подобающих молитв, приношений и возлияний. Ещё один пустой кошель, кувшин хорошего вина, небольшая стопка золотых монет и довольно неудачная курица – дурные сны всё ещё не давали покоя, и Фронтон вычеркнул ещё одного бога из своего сокращающегося списка божеств, чтобы устроить ему развратную вечеринку.

И вот, спустя несколько недель, став немного легче, этот бледный упырь смотрел на себя из зеркала.

Хватит с него. Он не говорил об этом Луцилии, но Фронтон лично знал, в чём корень его бед: он потерял свои талисманы. Немезида была сломана, а Фортуна ушла с Кавариносом из Арвернов. Он мог лишь надеяться, что удача, которой ему самому, к сожалению, не хватало, поддержит его галльского друга. Его проблемы начались почти сразу после исчезновения Фортуны и Немезиды, и пока он не заменит статуэтки на шее на более качественные, он не сможет спать спокойно.

Слишком удручающе было возлагать вину за эти кошмары на множество смертей, которые он оставил после себя. Он был рождён и испытан солдатом, и думать так значило бы отрицать всё, кем он был.

Конечно, он больше не был солдатом. Теперь он торговал вином, пусть и не слишком успешно.

Он примет удар под дых и, не сказав ни слова жене, пойдёт к лучшим мастерам города и закажет замену каждому амулету из лучших материалов и высочайшего качества. Он бы сделал это ещё несколько месяцев назад, будь у него деньги. Конечно, их всё ещё нет, но он как-нибудь с этим разберётся. Так больше продолжаться не может.

Конечно, финансовая сторона дела, вероятно, была почти так же виновата в его изнеможении, как и кошмары. Он приехал в Массилию с грандиозными планами. Конечно, в городе уже было несколько греческих виноторговцев, но ни у кого не было доступа к сердцу римского виноделия в Кампании. И, помимо римлян в Галлии, которые, как он знал по многолетним жалобам Циты на его магазины, создавали практически ненасытный спрос на вино, существовал растущий сектор высшего галльского общества, который начал переходить от собственного пива к хорошему южному вину. Торговля должна была быть прибыльной. Он предчувствовал это. Даже Бальб, поначалу скептически и скорее неодобрительно относившийся к тому, чтобы римский аристократ слишком тесно вмешивался в торговлю, кивнул, согласившись с работоспособностью этой схемы. Он собирался использовать те местные торговые суда, которые доставляли галльские товары в Неаполь и возвращались практически пустыми. Он наполнял их вином из поместий друзей и знакомых в Кампании, которое он мог приобрести значительно дешевле, чем большинство других, а затем продавал его либо местным греческим купцам, либо галльским торговцам, направлявшимся в земли племён, либо римской системе снабжения, которая снабжала армию на севере.

Конечно, он не мог рассказать матери и сестре. Его письма к ним в Путеолы были тщательно составлены, чтобы избежать любых упоминания о торгашестве, несмотря на то, что их доставляли туда те же люди, что и организовывали его доставку. Его мать взорвалась бы от изрядной доли патрицианства, если бы подумала, что её сын стал простым торговцем, а сестра, мягко говоря, отнеслась бы к нему с едким осуждением. В конце концов, даже Луцилия и Бальб были довольно неодобрительны, но смирились с его решением, потому что, по крайней мере, оно вернуло его домой из армии.

Но сокрытие информации от семьи усугубляло ситуацию, поскольку он не мог полагаться на семейные финансы. Он не тронул хранилища Фалериев и финансировал первоначальное предприятие исключительно из собственного капитала, оставшегося после ухода из армии Цезаря. Все до последнего денария, которые он смог раздобыть, ушли на приобретение городского склада, повозки с двумя волами, небольшого штата и первой партии вина из Кампании. Затем он понял, что едва ли сможет заплатить капитанам кораблей за перевозку, не говоря уже о многочисленных расходах, которые, казалось, росли с каждым днем.

За неделю до Сатурналий он, изучив цифры, мрачно объявил себя практически банкротом. Конечно, у него всё ещё оставались активы – склад и партия фалернского вина на пристани в Путеолах, – но он не мог платить персоналу, корму для животных и перевозке. В самый униженный момент своей жизни он отправился к Бальбу, тайком от жены, и попросил милостыню. Старик был щедр до неприличия, что делало необходимость просить милостыню ещё более постыдной, но, по крайней мере, теперь у него было достаточно средств, чтобы, как он надеялся, продержаться до весны. Однако, если дела не пойдут в гору, к Априлису у него снова возникнут проблемы.

Его бывшие сингуляры помогали. Несмотря на то, что они были наняты в качестве домашней охраны, они охотно брались за работу, но, честно говоря, чаще всего создавали больше проблем, чем пользы. Однажды вечером Аврелий потерял прибыль, столкнувшись с летучей мышью на складе и уронив очень хрупкую амфору с очень дорогим вином, когда он с криками убежал.

Трое нанятых им местных были значительно более компетентны в работе – по крайней мере, когда такая работа предлагалась – и всё же даже они сами по себе доставляли немало хлопот. Братья, Памфил с клювоносом и близко посаженными глазами и Клеарх с тиком на одном глазу и тревожно-седыми волосами, неплохо поднимали, несли и управляли повозкой. Но после нескольких недель в их обществе невозможно было не прийти к выводу, что они туповаты, как две доски, и их умственное развитие можно переиграть миской говяжьего бульона. И, похоже, они были опасно импульсивны. Ужасное сочетание, но, по крайней мере, довольно дешёвое. Аврелий ненавидел эту пару и старался держаться от них подальше, сказав Фронтону, что вполне вероятно, что когда-нибудь он расплющит этот клювонос. Когда братья чуть не сбили его во дворе с повозкой, нагруженной банками и бочками, Аврелия пришлось оттаскивать от них, несмотря на ругательства.

А другой наёмник… ну, Гликон казался совершенно дружелюбным, услужливым и превосходно справляющимся со своей работой. С ним всё было в порядке, если не считать того, что Фронтон нутром чувствовал, что с ним что-то не так, хотя и не мог точно сказать, что именно.

Конечно, если бы ему удалось избавиться от Гиерокла, всё могло бы сложиться иначе. Но это был законный город, не подчинявшийся Риму, поэтому у Фронтона здесь не было никаких реальных прав, особенно против грека, являвшегося его гражданином. Этот сальный, никчёмный крыса-виноторговец превратил жизнь Фронтона в ад с момента его возвращения в Массилию. Бывший легат Десятого легиона ожидал здоровой конкуренции и был готов изо всех сил бороться, чтобы занять свою нишу на рынке. Он не был готов к Гиероклу. Старый мерзавец воспринял вмешательство Фронтона в виноторговлю очень близко к сердцу и публично осудил его как иностранного агента, пытающегося проникнуть в свободную Массилию и привязать её к республике торговыми узами. Когда Фронтон спокойно ответил ему, что это не так, тот принял его спокойствие за слабость и усилил клеветническую кампанию, активно обвиняя его в мошеннических сделках и различных мелких преступлениях.

Хотя Фронтон отстаивал свою позицию на городской агоре, как подобает хорошему римскому оратору, и сумел оправдаться по всем предъявленным обвинениям, клеймо очернённого имени, похоже, осталось на нём, и ничто не могло восстановить его репутацию. Более того, неудача лишь подтолкнула Гиерокла к новому пути. Не имея возможности устранить Фронтона законным путём, он обратился к своим собратьям-грекам, жившим в городе, ещё больше очерняя Фронтона и организовав неформальный картель против нового римского конкурента.

В результате за последний месяц Фронто постоянно сталкивался с тем, что его предложения были невыгодны, капитаны кораблей его игнорировали, а его товары, казалось бы, случайно портились. Дела шли плохо, но даже эти плохие дела шли на спад. Вскоре…

Он внимательно посмотрел себе в глаза в зеркало и не удивился, увидев в них нездоровую долю поражения. Он возлагал на это дело большие надежды. Это было нечто стратегическое и реальное, во что можно было погрузиться, не погружаясь в политические клоаки Рима или в кровавые бани армии. Военные дела в любом случае были вне игры. Даже если бы ему захотелось вернуться, что в его нынешнем физическом состоянии было бы поистине ужасно, время Цезаря в Галлии скоро подходило к концу, и эти легионы будут расформированы, а их полководец вернется в Рим, чтобы занять более высокую должность. К тому времени, как он прибудет в шатер Цезаря, там, вероятно, не будет легиона, которым можно было бы командовать. И это оставляло Рим как вариант. Занять какую-нибудь должность в правительстве и постепенно быть сглаженным в песок между острыми краями Цезаря и Помпея. Луцилия как-то раз высказала мысль, что, возможно, он мог бы подмазать несколько ладоней в сенате и попытаться обеспечить себе губернаторство. Фронтон смеялся над этим до тех пор, пока вино не потекло из носа.

Теперь он уже не смеялся.

Кто был этот старик в зеркале?

«Маркус?»

Он повернулся и на его лице сияла улыбка.

«Не надо мне этого говорить», — фыркнула Люсилия.

Он позволил натянутой улыбке соскользнуть с лица и вздохнул.

«Ты вчера ночью метался, как мельница в бурю», — тихо сказала она. «Хуже обычного?»

Фронтон пожал плечами. «Как обычно. Я только-только начал устраиваться поудобнее и надеялся выкроить ещё часок сна, как меня разбудил Амельго. Сегодня нужно рано вставать, понимаешь? Ириней должен прибыть в порт сегодня утром, а он один из немногих греческих капитанов, которые всё ещё уделяют мне время. Мне нужно спуститься в порт и поставить ему отметку в контракте, пока этот напыщенный ублюдок Гиерокл не добрался до него и не отвернул от меня».

«Маркус, тебе нужен мужчина, который сделает это за тебя».

«Кто? Аврелий? Братья? Может быть, Масгава? Нет. Все наши ребята — рабочие, а не ораторы. Это работа для болтунов, а я тут ближе всех. Если только вы не хотите встать у штурвала этого предприятия?»

Лусилия бросила на него взгляд, который его поразил, словно она действительно обдумывала это. Он поспешно отмахнулся от всех сомнений, желая поскорее закончить спор. «Знаешь, где мой лучший хитон? Синий с белой каймой».

«Обязательно ли одеваться как грек?»

«В общении с этими людьми лучше не выпячивать свою принадлежность к римской общине. Ириней — хороший человек, но даже он, возможно, отнесётся к человеку в хитоне с большим почтением, чем к красной тунике римского офицера. Не знаете, где это?»

Лусилия кивнула. «Амельго разложил его в нашей комнате, вместе с твоими лучшими сандалиями и белым плащом. Ты будешь выглядеть настоящим эллинским джентльменом».

«Спасибо, дорогая. Мальчики уже проснулись?»

«И ползают, как пара грызунов. Луций вскочил на ноги, держась за края стола и подтягиваясь. Марк, как обычно, не удосуживается идти и просто сидит и пьёт. Я начинаю подозревать, что само имя проклято?» Резкие слова были произнесены с лукавой усмешкой, напомнившей Фронтону, что она такая же сухая шутница, как и её отец, и он усмехнулся. «Он сам встанет на ноги, когда ему будет удобно. Не беспокойтесь, если он начнёт ходить. Дети всегда учатся в конце концов. Редко встретишь сорокалетних, ползающих по полу, правда?»

«Только ты и твои друзья в базарный день после сеанса в «Оксе».

Снова подъём, и Фронтон громко рассмеялся. Боги, как же приятно было смеяться.

Его настроение снова испортилось от слишком знакомого звука разбивающейся амфоры снаружи, в саду. За этим тревожным звуком последовала словесная перепалка между узнаваемым греческим ругательством Памфила и Клеарха и гневной латынью Аврелия и Масгавы. Как ни странно было слышать такой спор на разных языках, но новизна давно прошла.

«Почему я поставил идиотов и жонглеров во главе лучшего скота?»

И это был его лучший товар. Превосходнейшие вина, которые ему удалось импортировать в город, прежде чем вмешался картель ненависти Гиерокла и сорвал сделку с торговцем, который должен был их купить. После очередного «несчастного случая» на складе Фронтон перевез лучшие товары на виллу и наконец-то нашёл другого покупателя, пусть и с гораздо меньшей прибылью. И теперь, похоже, ему придётся поговорить с покупателем и извиниться за то, что ему не хватило как минимум одной амфоры.