Но защитников было слишком мало, а римляне были хорошо подготовлены и полны решимости. Всё больше лестниц лязгали о камень, а воинам на стенах приходилось бежать всё отчаяннее, чтобы сдержать их. Наконец, первый легионер с ликованием добрался до парапета, перемахнул через него и принялся рубить бегущих на него людей раздвоенными палками. Несчастный победоносный легионер упал под кучей четырёх туземцев, коловших и пронзающих его заострёнными посохами, но к тому времени ещё трое легионеров уже были наверху, а за ними по пятам следовало ещё много других. Бой закончился, не начавшись, и через полдюжины ударов сердца единственными фигурами, видимыми на стенах, были римляне, вынуждавшие немногих оставшихся защитников отступить в город. Едва ли одна когорта легиона успела принять участие в бою, как раздался сигнал, и ворота оппидума открылись, впустив Одиннадцатый легион.

Пробел между задними рядами Одиннадцатого и следующим за ним конным строем образовался, когда легион ринулся вперёд, прорвавшись сквозь ворота и ворвавшись в сердце Аргатомагона. Постукивая каблуками по бокам коня, Вар двинулся вперёд ускоренным шагом. За ним последовала остальная конница, а также Гирций на своём бледно-сером, словно призрак, коне.

В считанные мгновения всадники достигли вершины склона и замедлили ход, когда легионеры ворвались через ворота в крепостном валу, а их соотечественники продолжали карабкаться по лестницам и переваливать через вершину. Вар с интересом наблюдал за Гирцием, а секретарь полководца сидел с нетерпением, явно горя желанием пройти через ворота и попасть в оппидум. Что происходит? Вар тихо подозвал одного из своих декурионов.

'Сэр?'

«Я не ожидаю больших проблем от Одиннадцатого. Они уже достаточно раз говорили, но возьмите два других отряда и разделитесь, в любом случае держите ситуацию под контролем. Я останусь с командиром Гирциусом».

Декурион ускользнул, разослав приказы, а Вар направил коня ближе к штабному офицеру, который в нетерпении почти въехал в задние ряды пехоты. Спустя полсотни ударов сердца кавалерия хлынула в ворота вслед за солдатами, скрывшимися среди домов, контролируя всю территорию оппидума. Гирций выехал на середину открытого пространства, явно застигнутый врасплох отсутствием сдающихся галлов. Место сбора за воротами было пустым, если не считать нескольких трупов и стонущего легионера, сжимавшего сломанную ногу.

Варус прочистил горло. «Что теперь?»

Гирций либо ничего не слышал, либо притворился, что не слышит, проигнорировав его, поскольку он повернул коня и направил свой взор на старого туземца, стоявшего у двери хижины с поднятыми в знак капитуляции руками.

«Ты!» — крикнул штабной офицер, заставив старика нервно вздрогнуть и поспешно ответить на своём родном языке. «Ты что, совсем не знаешь латыни?» — спросил Гирций, что лишь вызвало у него полное недоумение. Вар уже собирался вмешаться, когда из дверного проёма появился молодой галл, хромая и опираясь на костыль.

«Я говорю немного на римском языке», — сказал новичок.

«Где лидеры повстанцев?» — спросил Гиртий у молодого человека.

«Не знаю, сэр. Некоторые бунтуют в городе. Некоторые мертвы. Другие ушли».

Штабной офицер возмутился: «Этот город — центр повстанцев Битуриге. Я хочу знать, где находятся лидеры этих повстанцев ».

«Гирций, — тихо сказал Варус, — я не думаю, что они здесь. Может быть, они и были здесь , но сейчас их точно нет. Посмотри, как легко было захватить это место».

Хиртий бросил на него взгляд, который лишь усилил его беспокойство, ибо в этом взгляде была решимость, но также и легкая тошнота, как будто офицер боролся с собственным духом.

«По прямому приказу Гая Юлия Цезаря, проконсула Галлии, я требую, чтобы лидеры мятежа были доставлены нам, и если они не будут найдены и приведены, то каждый мужчина, имеющий имущество и годный к бою, в этом поселении будет связан и закован в цепи и уведен в наказание за мятежный характер этого племени».

Вар прищурился. Это был явно Цезарь, говорящий устами Гирция, а полководец никогда ничего не делал необдуманно. Чего можно было добиться такими действиями? Здесь не было никаких лидеров мятежа, лишь несколько последних отчаянных воинов и город, полный простых людей. Молодой галл отчаянным тоном объяснял это старику, который выглядел ошеломлённым. Затем он повернулся к двум римским офицерам.

«Господин, мы с отцом — просто торговцы, торгующие хорошими битуригскими изделиями из металла. Мы не мятежники. Мы верны проконсулу».

Варус снова заметил слегка брезгливое выражение в глазах Гирция, и его глаза расширились.

« В этом-то и дело, Гирций?»

Штабной офицер повернулся к нему.

«Не суй свой нос в это дело, Варус. Твоя забота — лошадь, а не стратегия генерала».

Вар хлопнул себя по лбу. « Название этого места мне показалось знакомым. Наш генерал никогда не упускает случая, правда? Интересно, бывали ли здесь когда -нибудь лидеры повстанцев?»

Гирций снова бросил на него этот смешанный, неприятный взгляд, и Вар, зарычав, развернул коня, выехал из ворот и поскакал обратно по склону. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы найти Брута, сидевшего в тени, которая уже начала провисать под тяжестью мелких градин. Молодой офицер изучал карту местности, попивая воду из фляги. Вар натянул поводья, спешился и привязал коня к одному из столбов.

«Ты проводишь больше времени на совещаниях, чем я, Брут. Ты знал об этом?»

Брут нахмурился в недоумении, а Варус взмахом руки указал на оппидум Аргатомагона. «Вся эта шарада. Сердце мятежа, чёрт возьми. Я бы сказал, что здесь было меньше мятежников, чем в любом другом месте, которое мы подавляли в этом месяце».

Брут пожал плечами. «Может быть, они бежали из оппидума? Они, должно быть, были заранее предупреждены о нашем приближении, и остальная их территория пала так легко. Может быть, они просто проявили благоразумие и бежали в глушь, чтобы спастись. Впрочем, теперь это уже неважно. Земли битуриге снова в руках лоялистов, и здесь больше не будет восстаний».

«Брут, здесь никогда не было никаких лидеров мятежа, я бы поспорил своей семьёй. Всё дело в том, чтобы Цезарь обрёл своё гнёздышко».

Брут нахмурился и жестом пригласил его продолжать, тогда Вар сел на другой стул, расстегнул свой мокрый плащ, отряхнул его и сложил.

«Цезарь порабощает большую часть населения, утверждая, что утаил данные о лидерах мятежа. Утром ещё тысяча-другая рабов отправится в Массилию и Рим».

Брут снова пожал плечами. «Таковы законы войны. Побеждённых обращают в рабство. И эти рабы обрабатывают поля и добывают камень для Рима. Не будь таким сентиментальным, Вар. Это всё ещё война, пока последний мятежник не сдастся».

«Но это не мятежники, Брут. Это лоялисты – всего лишь торговцы, земледельцы и кузнецы. Это те же люди, которые изначально искали нашей помощи против мятежников. Их порабощение на самом деле ставит мир под угрозу, а не укрепляет его. Если весть об этом дойдет до других союзных племён, они могут выступить против нас. Так что нам придётся поддерживать фикцию Цезаря, если мы хотим сохранить Pax Romana. Гирций был недоволен этим; я видел это по его глазам».

Брут предложил кавалеристу свою флягу, а когда тот отказался, закупорил её и убрал. «Зачем Цезарю делать это всего ради нескольких тысяч рабов, учитывая, сколько он уже захватил?»

Варус наклонился вперёд и внимательно изучил карту. Через мгновение он откинулся назад и постучал пальцем по небольшой группе мест вокруг их текущего местоположения.

«Что это?»

«Шахтерские поселения», — нахмурившись, ответил Брут.

«И они принадлежат этому оппидуму».

«В более спокойных местах есть множество поселений, где добывают железную и медную руду».

«Брут, это, наверное, серебряные рудники. Или, если нет, то это место, где обрабатывают серебро. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять это, но я всё ещё удивляюсь, почему мне знакомо это название. Аргатомагон. Аргат — это местное искажение. Я слышал его как Аргад, Аргант и даже Арганто. Это означает серебро . Аргатомагон — «серебряный рынок». Чёрт возьми, это удивительно похоже на латынь, и солдаты уже называют это место Аргентомагусом на нашем языке. Это место получило своё название благодаря серебру».

«Кажется, немного…» — Брут помолчал. «Но ты ведь прав, не так ли? Это место было выбрано центром восстания, потому что именно там хотел Цезарь. Тогда мы сможем добыть серебро и обработанные металлы. На кону будет небольшое состояние. Подняв мятеж, этот идиот битуриги значительно обогатил полководца».

Варус поник. «Если бы я был циничным человеком, я бы, пожалуй, даже задумался, не было ли всё это восстание затеяно лишь для того, чтобы отобрать рудники у битуригов».

«Даже не вздумайте повторять это, даже здесь и при мне. У людей с такими взглядами очень короткая карьера в проконсульском командовании. Я понимаю, о чём вы говорите, и всё это очень сильно напоминает те же манёвры, которые заставили Цезаря восемь лет назад изгнать гельветов в Галлию и затеять всю эту историю. Но факт остаётся фактом: дело сделано, и публичные спекуляции ни к чему хорошему не приведут».

Он вздохнул. «Кроме того, ты знаешь, как обстоят дела. Цезарь должен полностью усмирить это место в течение года, прежде чем вернуться в качестве консула. Ему придётся выжать из этого места все сестерции, какие только можно, если он хочет сохранить шанс на власть против Помпея в Риме. У Цезаря много друзей в городе, но всё реальное влияние сейчас сосредоточено в руках Помпея. Полководцу придётся купить расположение половины сенаторов в Риме, чтобы хоть чего-то добиться».

«И ему придется заплатить honesta missio за расформирование легионов», — добавил Вар.

«Именно. Расселение людей в Южной Галлии обойдётся в немалые деньги».

«Что ж, — Вар потянулся и покрутил головой, прислушиваясь к щелчкам в шее, — битуриги теперь снова под крылом Рима. Но есть и более мятежные племена. Полагаю, нам нужно быть начеку и не пропустить неприятности на севере. Белги давно пора было ворчать».

Брут усмехнулся: «Ты такой оптимист, Вар. Это почти как возвращение Фронтона в лагерь. Скоро будешь ворчать из-за женщин и напиваться вином».

«Это лучшая идея, которую я слышал за всю неделю. Пойдём откроем амфору и поднимем бокалы за битуригов, невольных банкиров, повлиявших на карьеру Цезаря».

Глава третья

Фронтон, пошатываясь, вышел из дверей ванной комнаты, босые пальцы ног сжимали холодный мрамор, ведь теперь, когда он покинул бальнеум с подогреваемым полом, Массилия всё ещё была в тисках зимнего холода, и хотя здесь, на южном побережье, климат был умереннее, чем далеко на севере, где легионы ютились в своих лагерях, по утрам пол всё ещё был чертовски холодным. На мгновение он пошатнулся и ему пришлось опереться на дверной косяк. Это было действительно странно. Он чувствовал себя таким же слабым и старым, как пять лет назад, до того, как жена и крепкий Масгава помогли ему вернуться к здоровью и физической форме, не соответствовавшим его возрасту. По правде говоря, он всё ещё был в форме, несмотря на то, что домашняя жизнь заменила рутину легиона. Но бесконечные ночи прерывистого сна, сопровождавшиеся самыми ужасными снами, а также время от времени размахивающими ногами Марка или Луция, которые часто кричали по ночам, пока Фронтон не смягчался и не уносил их в постель.

Бывший офицер потёр усталые, воспаленные, покрасневшие глаза и подошёл к большому бронзовому зеркалу, которое стоило половину годового жалованья легионера, но которое Луцилия объявила обязательным атрибутом виллы, поскольку оно было безупречным и возвращало почти идеальное изображение зрителя. Рука Фронтона всякий раз тянулась к кошельку, когда он проходил мимо.

Из зеркала смотрел труп, и он чуть не содрогнулся от увиденного. Старик в отражающей поверхности заметно поседел с тех пор, как он помнил это в последний раз, и, отчасти потому, что волосы были ещё влажными после ванны, эти некогда блестящие тёмные локоны теперь были не по моде длинными и выглядели довольно вялыми, словно у опустившегося греческого философа. Хотя его глаза были тёмно-розовыми, их гармонично оттенял бледный восковой оттенок лица и глубокие седые круги под глазницами. Подбородок был чисто выбрит после купания, но вместо того, чтобы удалить стареющие седые усы, бритва лишь обнажила гораздо больше складок и морщин, чем он помнил.

Ради всего святого, он выглядел старым. И он понимал, что отчасти это было связано с возрастом – ему уже приближалось сорокалетие, – но в большей степени – с его нынешним образом жизни.

Лусилия провела зиму в тревоге, но, как обычно, скрывала свою тревогу, обращаясь с ним как с каким-то капризным стационарным больным. За последние несколько лет Фронтон настолько привык к её манерам, что мог распознавать её настроение, ведь даже когда она казалась резкой, это почти всегда было способом самозащиты, оберегающим её сердце от того, чего она боялась. И он знал, что чем более раздражительной она становилась, тем больше её беспокоила. Но в последние недели она стала пугающе заботливой и отзывчивой, и это почти пробирало Фронтона до костей.

По её настоянию он посетил двух лучших врачей Массилии, а греческие врачи считались лучшими в мире. Ни один из них не смог облегчить его страдания, но оба облегчили его кошелёк и выразили обеспокоенность по поводу последствий, которые могли всё ещё оказывать подкожные раны, заживающие под ним, а также по поводу его «болевого колена». Он покинул обе клиники, ворча на людей, которые не могут решить твою проблему, а вместо этого пытаются создать ещё больше осложнений. Когда второй из них предложил ему пройти осмотр в довольно интимной области, Фронтон был благодарен, что он не принёс свой меч, иначе врач, возможно, был бы занят зашиванием раны. Мужчина был занят тем, что согревал руки, готовясь к операции, когда Фронтон в спешке ушёл.

Затем появились аптекари, два грека и один еврей, которые снова опустошили его кошелёк в обмен на небольшой пакетик чего-то, что на вид, запах и вкус напоминало лесную подстилку. Никто из троих не сделал ничего, чтобы обеспечить спокойный сон. Более того, последний из троих добавил к ночным потрясениям довольно тяжёлый приступ « сагунтианского припадка ».